# Сборник № 5 "Свои миры"

Сергей Калабухин и другие

Программа защиты фантастов

«Тараканы и фломастеры»

представляет сборник фантастических рассказов № 5

«Свои миры»


Художник-иллюстратор – Анна Хрусталева


Сборник распространяется бесплатно, все желающие могут оказать материальную поддержку его авторам, пройдя на их личные страницы.

Все права на произведения принадлежат их авторам.

Адрес Программы «Тараканы и фломастеры»: http://spasitefantastov.ru/


Городок ледяных скульптур


Марианна Язева


Снег шел второй день, и сыпался он с таким усердием, что буквально похоронил под собой все, на что падал.

На центральных улицах натужно ворочались снегоуборочные машины, пробивая коридоры в непрерывно возобновляемых заносах. На улицах же, не имеющих особого стратегического назначения, проезд становился все более проблемным, вплоть до полной невозможности. Пеший народ торил нелегкие тропы, тянущиеся темными полосками от каждого подъезда.

В такую погоду чертовски не хотелось выходить из дома, и Леонид тянул до последнего, надеясь, что как-нибудь что-нибудь все же сорвется, отменится, сдвинется... Но пришло время, и зазвенел телефон, и снятая трубка шуршащим голосом тети Доры продиктовала неизменный список продуктов: два пакета нежирного кефира, творог, батон, кирпичик серого, сметану в стаканчике, упаковку фрикаделек и еще всяческую съестную дребедень, которую следовало добыть в ближайшем супермаркете. И еще бутылочку подсолнечного, да смотри, Лёка, чтобы не вышло, как в прошлый раз!.. А «прошлый раз» — это было уже месяца три назад, когда он, не вглядевшись в этикетку, хватанул с полки соевое, и теперь регулярно выслушивал упреки в этом преступлении.

Отшелестела тетя Дора; он послушно почеркал карандашиком в блокнотике, чтобы вдруг не забыть чего; облачился в колючий серый с сиреневыми полосками свитер, который надевал только для этих визитов, — узкий и с коротковатыми рукавами свитер был связан собственноручно бабушкой; снял с крючка вешалки объемистую сумку из черной болоньи («...эти магазинные пакеты, Лёка, — невероятно вульгарно!..»); зашнуровался, застегнулся, завязался в положенные по погоде полусапожки, куртку-"аляску" и ушастую шапку; аккуратно запер за собой дверь, подергал, спрятал ключи в самый-самый внутренний карман — все, теперь можно идти.

На улице тут же налетела метель. Швырнула в лицо полную пригоршню снега, хлестнула охвостьем пролетавшего обрывка ветра.

Леонид задвинулся носом в шарф, надвинул шапку на лоб и поплелся через переполненный снегом двор.


... — Лёка, ты опять слоишь вафли!

Бабушка качает головой, и тетя Дора смотрит укоризненно: ай-яй-яй, как нехорошо, и на клеенке целая россыпь крошек, и на колючках свитера тоже. Леонид смахивает с себя криминальные остатки вафель — ну вот, теперь и на полу!.., торопливо глотает подстывший чай с нелюбимой мятой, уносит опустошенную чашку в раковину и тщательно моет ее специальной щеточкой, а затем вытирает ветхим вафельным полотенцем, желтоватым от старости. Этот ритуал незыблем, и две пожилые женщины — одна исподтишка, другая открыто — следят за его соблюдением.

Чашка отправляется отдыхать на предназначенную ей полочку, а Леонид подходит к окну и вглядывается в мечущиеся за ним полосы буйного снега.

Бабушка медленно, в три приема, поднимается из-за стола, шаркает к плите, брякает там чем-то и чиркает спичками. Тетя Дора хватается жилистыми тощими руками за колеса своего инвалидного кресла, рывком разворачивает его и выезжает за дверь.

— Все-таки это так вульгарно — кушать на кухне, — заявляет бабушка, водрузив на газ кастрюльку с водой. Леонид регулярно слышит это уже несколько последних лет, но согласно кивает, продолжая смотреть в окно.

— Но что поделаешь, — продолжает бабушка, звонко пристукнув кастрюлю крышкой, — с возрастом приходится выбирать в пользу удобства... что поделаешь... Лёка, ты еще посидишь с нами?

Картина за окном не располагает к прогулкам, а дома делать решительно нечего, и Леонид уверяет обрадованную бабушку в том, что сегодня он никуда не торопится.

Семейная идиллия: постукивание костяшек домино на фоне звучащей классической музыки. Сегодня тетя Дора выбрала Грига.

Леонид сразу же стал выигрывать, хотя обычно ему категорически не везло. Бабушка, нынче игравшая с переменным успехом, пребывала в благорасположении духа, а вот тетя Дора сердилась и нервничала. Проигрывать она не любила и не умела. Оставшись в очередной раз с горстью костяшек на руках, она с досады так махнула рукой, что смела их на пол. Леонид, посмеиваясь, полез их собирать, и тут кончилась пластинка, а с ней и сегодняшняя игра. Бабушке с тетей Дорой настало время смотреть сериал. Они были дружно увлечены запутанной мелодраматической историей с подменой младенцев, любовью богатого седовласого красавца к юной служаночке и прочими невероятными событиями, которые так волнуют любую женщину и которые Леонид называл нереалиями.

Нереалии развивались полным ходом. Козни и интриги раскручивались с головокружительной скоростью. Беззащитную и нечеловечески порядочную служанку бессовестно "подставляли", и все положительные герои дружно верили негодяям, а та старательно, с каким-то первобытным идиотизмом, вела себя именно так, чтобы поддерживать их в этом самом убеждении.

Бабушка охала и ахала. Тетя Дора всплескивала руками и шепотом произносила какие-то трудноразличимые, но энергичные слова. Во время рекламных пауз шло бурное обсуждение. Леонид поглядывал на экран поверх раскрытой книги, хмыкал, даже крутил в особо драматических местах головой — придумают же такое! — и невольно увлекся наблюдением за отрицательными героями, которые, как обычно, были гораздо интереснее и выпуклее положительных. Особенно хороши были главная стерва и ее сынок, глаз не отвести.

Серия прервалась на самом пике событий.

Тетя Дора огорченно всплеснула руками, закачала головой, а бабушка тяжело поднялась, с силой растирая поясницу сухонькими ручками, и заспешила в кухню — проконтролировать варево в кастрюльке и в очередной раз снарядить чайку. Забулькала выливаемая вода: считалось, что повторно кипятить ее чрезвычайно вредно для здоровья («... это же получается настоящая мертвая вода, Лёка, запомни раз и навсегда!..»), загудел кран, звякнула крышка стародавнего чайника с облупленным носом.

Тетя Дора крутанулась по комнате, переложила что-то на этажерке, поправила кружевную салфетку на телевизоре, подровняла стопочку книг на тумбочке в изголовье своего диванчика. Леонид потихоньку листал книгу и искоса поглядывал на тетю — та явно собиралась, но никак не решалась что-то сказать. Да так и не собралась: бабушка позвала внука в кухню и там принялась расспрашивать о делах на работе, словно он не докладывал ей обо всем ежевечерне по телефону.

Подоспел чай.

К столу прикатила тетя Дора, все степенно выпили по чашечке. От добавки Леонид отказался, но сам галантно наполнил чашки старушкам, пододвинул вазочку с печеньем. Они чаевничали всегда обстоятельно, с толком, с удовольствием, часто наполняя розеточки непременным смородиновым вареньем.

Возник разговор все о тех же коллизиях телевизионной жертвы свежепросмотренной серии. Леонид не удержался от язвительных комментариев и был тут же в два голоса сурово осужден («...ты еще совсем мальчик, Лёка, и не понимаешь, как можно переживать из-за сложных жизненных ситуаций...»). Мальчик, которому недавно сравнялось тридцать пять, скептически похихикал и привычно уступил.

За окном немного просветлело, метель успокоилась, и снег — реденький и безобидный — падал уже почти отвесно. Леонид засобирался восвояси. Снова запускается процесс одевания — зашнуроваться, застегнуться, завязаться; в опустошенную сумку опускается баночка все того же варенья («...ну и что же, что еще не доел последнюю банку... запас, Лёка, карман не тянет...»).


... А на следующий день было воскресенье.

Ветра нет, солнце сияет — красота! Словно и не было вчера отчаянного метельного буйства.

По телевизору шли местные утренние новости. В самом конце программы рекламировались «зимние потехи на Потехином острове». По соседству с законсервированными до летнего сезона аттракционами устроены горки, каток, городок ледяных скульптур и еще какие-то снеговые забавы. Тут же — при катке — теплые раздевалки с прокатом, соответственно, коньков, и еще поблизости кафе «с широким ассортиментом горячих и холодных блюд». Видеоряд продемонстрировал лихую троицу мчащихся по обледенелому скату румяных ребятишек и пару таких же румяных (или нарумяненных) фигуристых девах на фигурных же коньках.

Леонид к рекламе отнесся внимательно. Настолько внимательно, что сразу по ее окончании выключил телевизор, основательно оделся (да-да, все те же шнурки, завязки, застежки и даже — ликуй, бабушка! — нелюбимый свитер) да и отправился прямым ходом на Потеху, благо, что ходу ему было всего ничего — минут пятнадцать. С собой же Леонид захватил полиэтиленовый пакет (не к бабушке же идет!) со вчерашней банкой варенья — зайти после прогулки к Валентину, приболевшему на днях приятелю из соседнего отдела.

Действительно, наличествовал в указанном месте каток с раздевалкой, из дверей которой как раз вывалилась целая команда... нет, отнюдь не пышнотелых красоток, а вовсе даже ледащих подростков. Были и горки, полные визжащей извалянной в снегу мелкоты, среди которой затесался почтенного возраста гражданин, чем-то весьма разгоряченный и потому легко обретший детское самоощущение. Возможно, он уже ознакомился с рекламированным «широким ассортиментом» недалекой кафешки.

Леонид постоял немного у кромки ледяного поля, с сомнением оценивая свои потенциальные возможности конькобежца (не говоря уж — фигуриста). Когда-то давно, в период школьничества, он довольно уверенно чувствовал себя на льду и даже поигрывал в хоккей на ближайшем пустыре, где каждую зиму окрестная пацанва заливала небольшой каточишко и самозабвенно махала умотанными изолентой клюшками. Правда, бабушка быстро пресекла эти, как она их назвала, спортивные безумства, ссылаясь на его, лёкины, криминальные гланды, миндалины и что-то там еще, сейчас уже трудновспоминаемое из ухогорлоносного (или -носового?) набора.

Не найдя в себе достаточно решимости, чтобы отправиться в прокатный пункт за коньками, Леонид медленно зашагал в обход горок, то и дело оскальзываясь на раскатанных ледяных дорожках.

Миновав опасную зону, он вышел на берег замерзшей реки. Летом здесь был пляж, а сейчас на этом месте расположилась обширная компания состряпанных изо льда фигур. Тут были исполинский заяц и недоросль-слон, конусообразные Дед Мороз со Снегуркой, озверело скалящийся Конек-Горбунок и дракон с добродушной сонной мордой, выводок похожих на грибы пузатых гномов и целая толпа прочих дежурных сказочных персонажей и представителей фауны.

Здесь было немноголюдно: щелкали фотоаппаратами четверо туристов явно зарубежного вида да удивительно долговязая бабуля выгуливала парочку шарообразных внуков, вооруженных одинаковыми деревянными лопатками ядовито-зеленого цвета.

Залюбовавшись полупрозрачными монстрами, Леонид потерял бдительность и, наступив возле одного из гномов на отколовшуюся ледышку, со всего маху грянулся спиной на утоптанный снег. Теплая одежда, конечно, смягчила удар, но Леониду хватило и этого, чтобы оказаться в более чем чувствительном нокдауне.

Потеряв на некоторое время соображение, воображение и ориентацию в пространстве, он бессмысленно глядел в белесое небо. Ничего интересного там увидеть не удалось, зато очень отчетливо ощущалась нарастающая тупая ломота в затылке и в районе крестца... да, кажется, именно так называется это место, вспомнил Леонид и почему-то явственно услышал скрежет колес тетидориной инвалидной коляски.

Над ним склонилось лицо. Лицо, скорее, неизвестное, но при этом почему-то смутно узнаваемое. На лоб этого самого лица сползла вытертая по сгибу меховая шапка, и бабка, — да, конечно, это была та самая баскетбольного роста старуха, выгуливавшая одинаковых внуков! — лихим, совершенно не женским движением сшибла ее на затылок. Леонид попробовал пошевелить головой. В затылке беззвучно сдетонировал ощутимый заряд, и в глазах резко позеленело. Впрочем, пожалуй, это просто в поле зрения всунулся один из близнецов со своим фанерным инструментом.

Старуха зашевелила губами, но у Леонида в ушах все еще раскатывала тяжелая коляска, и он не разобрал ни слова. На всякий случай он постарался произнести нечто вроде «ничего-ничего, все в порядке» и сам не услышал своего голоса. Но старуха, видимо, что-то разобрала, потому что с сомнением покачала головой и выпрямилась. Лицо ее вознеслось куда-то в заоблачную высь и стало почти неразличимым.

Леонид сделал движение — подняться, но тут же в глазах все поплыло, запрокинулось куда-то назад, чертова коляска пронзительно взвизгнула... именно пронзительно, потому что звук буквально пронзил весь организм... и Леонид тяжело провалился в ватную глухую пустоту.


... Рука больно завернулась за спину; Леонид охнул, приходя в себя. Освобожденная рука вернулась на положенное место, расставшись с рукавом куртки. В это же время кто-то стаскивал с него полусапожки. Леонид протестующе дернул ногой, но это только ускорило процесс.

Опершись локтями о тонкий матрас, обнаружившийся под ним, Леонид приподнялся и огляделся. Тесная комнатка с низким потолком, зарешеченным снаружи маленьким окошечком и висящей на перекрученном шнуре мутной лампочкой. Кто-то возился в ногах узкой лежанки, на которой полулежал сейчас пострадавший. Видимо, пристраивал снятую с него обувь.

Пока Леонид озадаченно осматривался, возившийся перестал шуршать по полу и выпрямился, смахивая со лба капельки... нет, не пота, а талой воды.

— Как чувствуете себя? — бесцветным голосом спросил ледяной гном.

— Я? Да, в общем-то... чувствую... хотя...

Леонид определенно потерял способность связно выражаться.

Гном переместился поближе к двери. По его курносой физиономии вода бежала уже струйками.

— Я, с вашего позволения, выйду... тепло!

За ним захлопнулась дверь.

Леонид почувствовал настоятельную потребность опуститься на подушку — или что там оказалось у него под головой. Под головой оказалось свернутое в валик тонкое шерстяное одеяло. Преодолев внезапно нахлынувший приступ тошноты, Леонид принял горизонтальное положение и прикрыл ладонью глаза.

"Здорово же я шарахнулся, — подытожил он очевидное. — Даже не помню, кто и как приволок меня в этот вагончик... раздели вон, уложили..."

Скрипнула дверь, потянуло холодом. Леонид снова приподнялся. И тут же опять опустился на свое ложе. Он бы даже головой помотал, отгоняя наваждение, если бы она так отчаянно не болела: с трудом протиснувшись в дверной проем, в помещение ввалился остроносый и ушастый ледяной монстр, в котором при некоторой доле воображения можно было бы опознать инородного для России представителя мышиного племени по имени Микки.

Не обращая внимания на вжавшегося в лежанку человека, гигантский мышь протопал в дальний угол вагончика, чем-то там загремел, зазвякал, рассыпал какую-то затренькавшую по полу мелочь, тонким голосом отрывисто помянул что-то шипящее, опять грохотнул тяжелым и затопал на выход, прижимая к прозрачному пузу непонятного предназначения деревянную загогулину.

Хлопнула дверь. По всему полу быстро оплывали, тая, ледяные крошки.

— Так, — вслух объявил Леонид. — Поздравляю. Крыша поехала. Глюки.

И при этом глаз не мог оторвать от расплывающихся лужиц.

Но смотреть пришлось недолго. Дверь снова распахнулась и впустила на этот раз, к огромному облегчению Леонида, вполне человеческого вида существо — все ту же долговязую бабулю.

Вид у нее оказался вполне боевой: не первой свежести синий горнолыжный комбинезон, высоко зашнурованные массивные ботинки с облупленными носами, толстые перчатки. Шапки нет, только сброшенный капюшон; седые волосы собраны на затылке в типичный старушечий пучок. Малолеток с лопатами при ней не было.

— Ну что, как самочувствие? — поинтересовалась бабка, раздергивая до пояса "молнию" комбинезона. Под ним обнаружилась розовая вязаная кофта со здоровенными черными пуговицами.

Леонид медленно сел, свесил ноги к полу и только после этого ответил:

— Да как вам сказать... Спасибо, конечно. Боюсь, что не очень... Меня тут, вроде, уже спрашивали...

И с надеждой взглянул на старуху, мол, скажет она сейчас, что никого, кроме нее, здесь нет и не было... Но она, нахмурившись, оглядела покрытый мелкими лужицами пол.

— Так, вижу. Опять за собой не подтирают. Кто тут ворохался — мышак? Или Барбос нашлепал? Тот-то и вовек не разбежится за собой убрать...

Она выдернула из темного угла возле двери швабру с намотанной на неё огроменной тряпкой и принялась, ворча, подтирать. Закончив, она толкнула швабру обратно в угол и, молодецки подбоченясь, взглянула на гостя.

— Голова-то гудёт, небось? Звенит ушами?

— Да уж, — согласился Леонид, — и гудёт, и звенит... А это вы меня — сюда?

— Да где уж мне такого... крепенького тащить. Другие умельцы на это есть. Вот кому под ноги ты рухнулся, тот и доставил. На снегу-то лежать не дело, мало ли что. Посетителей, опять же, волновать. Стоит ли?

— А кому я... под ноги? — осторожно поинтересовался Леонид.

— Так кому же — Харитону.

Старуха, видимо, посчитала, что это вполне достаточная информация, и замолчала. Принялась выпрастывать руки из комбинезона.

— А тебя-то как зовут? — спросила она, оправив на плоской груди розовую кофту и завязывая на поясе освобожденные рукава.

— Леонид.

— Ну и ладно, — одобрила бабка. — А я Капитолина Адамовна, так и зови.

Она вдруг басовито хохотнула:

— Меня тут наши, знаешь, как окрестили? Не в глаза, конечно, так, промеж собой... Капитальная Дама! Умники... мозги промороженные!

Но видно было, что она прозвищем довольна, и в ее голосе отчетливо слышались хвастливые нотки.

— Ну, да ты теперь тоже наш, так что знай, чего там. Да я вижу, ты парень-то культурный, не охальник, как тут некоторые... Дракона видал? Похабник, каких поискать! Да и этот... черт безрогий... с хоботом... даром что мелкий, а дури в башке невпроворот! Ты, понятное дело, тоже негодяй еще тот, раз сигнал тебя подкосил, а все же воспитание есть воспитание!

Леонид оторопело слушал эту речь, машинально потирая ладонью разламывающийся затылок.

— Извините меня, конечно, Капитолина... м-м-м... Адамовна, но я что-то не вполне понимаю...

— А и не беда, что не понимаешь, — перебила его старуха. — Кто же тут сразу-то... И не спеши. Дозреешь. Хотя, вроде, и пора бы, ты уж минут двадцать, как определен!

— Нет, подождите, я что-то совсем уже... Какой еще сигнал? Куда определен? И с какой стати вы меня сейчас негодяем... за что это вдруг?

Бабка, не отвечая, махнула костлявой рукой и отправилась к противоположной входной двери стенке. Там вдруг тоже оказалась низенькая — где-то по плечо Капитальной Даме — дверка. Когда старуха ее приоткрыла, Леонид подумал было, что это еще один выход на улицу, — резким холодом дохнуло из-за нее, и густо заклубился по вагончику пар. Однако Капитолина Адамовна поискала рукой возле косяка, и за дверкой ярко вспыхнул электрический свет.

Старуха слегка прикрыла дверку и приглашающе кивнула молодому человеку:

— Ну что, Ливанид, давай уж сам... чтоб не звать наших... ледогрызов окаянных. Ты это... приходит понимание-то? Должно бы уже! Я, вишь, сигналку не выключала покамест, чтобы ты вопросов лишних не задавал. Давай, голубчик, иди, там и голова твоя враз пройдет! Хотя, опять же, неизвестно, какой образ еще тебе определится, может, в нем головы-то и вовсе не предусмотрено...

Она знакомо хохотнула басом и вытерла рукавом кофты уголки рта.

— Ну, давай, что ли! Холодно тут стоять-то — это вам, ледышкам, морозяка за удовольствие, а мне вовсе наоборот!

У Леонида мурашки забегали по телу, но вряд ли только от вползающего в комнатку холода. Почему-то он точно понимал, что бабка вовсе не сумасшедшая, как можно было бы подумать, слушая ее бредовые слова, и что просто так одеться и уйти отсюда ему не удастся.

За окном промелькнула какая-то громоздкая фигура, и у Леонида совсем нехорошо засосало под ложечкой.

— Ну, вот и Гаврюша идет, — озабоченно кивнула на окно старуха. — Зачем тебе эти проблемы? Он же мне всю камору выстудит, пока с тобой управится! Иди уже сам, а?

И снова распахнула дверцу в непонятный морозильник.

Леонид крепко вцепился в край своей лежанки и отчаянно закрутил головой, даже не обращая внимания на боль в затылке.

— Что вы такое... ничего я не понимаю! Объясните хотя бы, что здесь происходит! Образ какой-то... сигналы... И мерзну я, между прочим, не меньше вашего... куда вы меня все отправить пытаетесь?!

— Вот те на! — бабка в сердцах хлопнула дверкой так, что какая-то висевшая на стене в деревянной рамке бумага с печатью сорвалась со своего гвоздя и грянулась об пол. — Ну вот, еще и сертификат свалился... дурная примета!

Она бережно подняла с полу рамку, обтерла все тем же рукавом и повесила на прежнее место.

За дверью на улице что-то тяжело ворочалось и скрипело снегом.

— Экий ты... непробиваемый!

Старуха с нескрываемым удивлением уставилась на ошарашенного перепуганного Леонида.

— И что до тебя еще не дошло? Дважды два! Сигнал тебя определил? Определил! Обездвижил? Обездвижил! Значится, типчик ты еще тот... насквозь бессовестный... и теперь надлежит тебя оформить в подходящий... этот... облик. В леденящем виде. Хотя бы так людей порадуешь, ребятишек тех же. А там... в миру... по тебе и не вздохнет никто. Сигнал — он не ошибается никогда! Так что шагай давай, вот уж воистину совести у вас нет, ледогрызов!

— Да сами вы... — выкрикнул, холодея, Леонид. — Какой я вам типчик! Что за бред — не вздохнет никто! А бабушка?! Да у нее в прошлом году инфаркт... она же еле-еле... я пять дней из больницы не выходил... только к тете Доре, продуктов принести, она инвалид... Да они же обе не переживут... именно что — не вздохнут!

У него самого перехватило дыхание, и он замолчал, переводя дух.

Капитолина Адамовна откровенно вытаращилась на него, как будто увидела нечто совершенно удивительное.

— Сигналы какие-то выдумали, — судорожно сглотнув слюну, продолжил Леонид, немного сбавив тон. — Какие, к чертовой матери, сигналы, когда я на ледышке поскользнулся — засмотрелся, идиот, на этих ваших... харитонов! И вон — гуля какая теперь на башке!

Бабка ошеломленно покрутила головой.

— И вообще, — почувствовав некоторую уверенность, разошелся Леонид, — кто вам дал такое право: приволокли, раздели... а сумка моя где, между прочим? Пакет с банкой варенья малинового? Валька несчастный там от простуды загибается, а вы тут у меня варенье воруете?! Хороша компания... еще и сертификат у них! Развели, понимаешь, харитонов... с хоботами!

— Ой ты, — пробормотала вконец озадаченная бабка. — Какая еще малина... чего болтаешь?

Она вдруг плотно закрыла маленькую дверцу и буквально метнулась к другой, ведущей на улицу. Как была, в спущенном до пояса комбинезоне и простоволосая, вылетела из вагончика, и слышен был ее голос, срочно зовущий какую-то Мавру.

Ждать пришлось недолго. Буквально через пару минут, за которые Леонид, морщась от приливающей к голове крови, выудил из-под лежанки свои сапоги и обулся, раскрасневшаяся с мороза Капитальная Дама ворвалась обратно в вагончик, а за ней бочком вдвинулась очередная ледовая фигура — нечто бочкообразное, похожее на рыбину, поставленную на растопыренный хвостовой плавник.

— Вот, — указала на Леонида старуха. — Проверь-ка его! Странно что-то... понимание не приходит... про какую-то родню говорит... бабушка, тетка, Валя какая-то...

— Не какая-то, а какой-то! И даже не какой-то, а Суханов Валька из сто двенадцатой! Бронхит у него, знаете такое?..

Леонид еще что-то собирался добавить, потому что казалось ему, что только так, напором, можно одолеть эту кошмарную бабку с ее ледяными монстрами, но тут рыбообразная Мавра объявила лязгающим жестяным голосом:

— Не врет. И бабка есть... Александрова Наталья Юрьевна, двадцать седьмого — десятого — тысяча девятьсот двадцать шестого. И тетка ... Лоскутникова Дора Антоновна... инвалид первой... И друг Суханов... Космодемьянской, сорок девять — пятнадцать, четвертый этаж... Обмишурились вы капитально... то есть Капитолина... Адамовна!

— Ах ты ж! — махнула сжатой в кулак рукой старуха. — Вот ведь! Надо же!

И снова так закрутила головой, что полетели во все стороны шпильки и по плечам рассыпался пучок жидких седых волос. Не обращая внимания на эту несущественную неприятность, она продолжала сыпать междометиями, энергично молотя воздух сухим кулачком.

Наконец она утихла, привычным движением отерла уголки рта рукавом кофты и скомандовала Мавре, которая начала уже понемножку сочиться грязноватой снеговой водой:

— Ну давай, давай, иди уже, чего стоишь капаешь? Вытирай за вами всеми... Ступай! И что там за варенье — узнай у Харитона, да поживее!

Рыбина с видимым усилием поковыляла к двери и вывалилась на улицу.

— Ну что ж, — с досадой пробормотала бабка, не глядя на приободрившегося Леонида. — Ошибочка вышла... бывает... хотя не бывало еще никогда... Угораздило ж тебя поскользнуться именно в тот момент, когда я сигналку врубила! Вот ведь... А так кстати было бы свежую фигуру поставить, — мечтательно заметила она, — тут намедни шпана колобродила, расколотила вдрызг Гурьяна... пушкой у нас стоял, с ядрами... гад редкостный... трех жен в могилу свел! А пушка красивая была, в узорах... опять же ядра... И ведь всю орудию вдрызг разделали, пацифисты хреновы! Вот вам и ущерб композиции!

Посмотрев наконец на потирающего затылок Леонида, старуха ухмыльнулась:

— Ты об этих делах-то помалкивай, сам понимаешь... И тебе спокойнее, и нам.

И подала висящую на стуле куртку.

Пока Леонид, опять морщась, пристраивал на голову свою шапку, в дверь постучали, и, не дожидаясь приглашения, в вагончик ввалился давешний Гном. На его протянутой руке висел пакет с логотипом центрального универмага.

— Цела банка-то? — ворчливо осведомилась бабка, забирая у пришедшего пакет.

Гном — видимо, тот самый злополучный Харитон — проурчал что-то утвердительное.

— Ну, и то, — подытожила старуха, жестом отправляя гнома восвояси. Тот не заставил себя уговаривать.

Леонид взял пакет, проверил варенье, не разлилось ли. Все было в порядке.

— Ну что ж, давай провожу, — предложила старуха, натягивая рукава комбинезона.

Леонид пожал плечами, но подождал, пока она оденется.


... Поднявшись с дамбы на набережную, Леонид оглянулся. Издалека видны были заполненные барахтающейся детворой горки, а еще дальше темнели разномастные глыбы льда, между которыми бродили редкие фигурки любопытствующих.

Леонид пригляделся. Ему показалось, что один из посетителей — кто-то в ярко-красном — упал. Он вздрогнул и максимально напряг зрение — к упавшему приблизилось сразу несколько фигурок. Человеческих. Нормального роста.

Некто в красном благополучно поднялся, отряхнулся и продолжил осмотр замечательного городка ледяных скульптур.


Узнать о творчестве автора можно на личной странице Марианны Язевой.


Предназначение


Борис Богданов


1. Алекс Балуян


Удачная вышла охота! Два ящика с кожей радужного кальмара — отлично для межсезонья. Позднее, во время откочёвки, моллюск сам полезет в сети, но и стоить будет куда дешевле.

Даже Юрьева не смогла испортить Алексу настроения. Экологичка привязалась к нему сразу после всплытия. Пристроилась сзади, на грани видимости, рассчитывая, что Алекс выведет её на скупщика. Наивная. Так и играли несколько часов в кошки-мышки. Алекс даже испугался, что от жары моллюск начнёт тускнеть, но опустился туман, Алекс улизнул и скоро пришвартовался в загаженной и пахнущей мазутом технической зоне «Центральной».

Улов взял Плешивый Питер. Он держал уютный ресторанчик на одной из надводных палуб, рядом с гидропонной станцией. Питер платил меньше прочих, но сразу.

— Заходила Юрьева, — хрипло сказал Питер, наливая Алексу бокал тёмного. — Очень злая. Искала тебя. Я обещал сказать... что узнаю. Чем ты ей насолил?

Раньше Плешивый Питер работал водолазом, чистил днище платформы и грёб деньгу лопатой. Но однажды что-то случилось с воздушным шлангом, Питер наглотался забортной воды; планктон объел ему голову и глотку. Питер едва выжил. Он никогда не рассказывал, что именно произошло, но Компания безропотно, не доводя дело до суда, выплатила приличные отступные. Питер завёл небольшой бизнес, получил кличку «Плешивый», стал говорить короткими фразами и носить тёмные очки.

— Она боится, что я переловлю всех её ненаглядных головоногих, — ответил Алекс. — Она от них без ума, готова целоваться с этими скользкими гадами. Полдня сегодня за мной гонялась, утомила.

— Но ты ушёл.

— Конечно, я же здесь! Налей-ка ещё!

Он вынул полученную от Питера анонимную кредитку.

— Не надо, — сказал Питер. — За мой счёт.

— За мой, за мой счёт! — рассмеялся Алекс и сжал уголок кредитки. Цифры грели душу. — Признайся, ведь я приношу тебе хорошие комиссионные?

— Да, — пожал плечами Плешивый.

— Надо брать с тебя больше, — сказал Алекс, улыбаясь. — Шучу-шучу, старина… Какие разборки между своими!

После четвёртой кружки в голове приятно шумело, а пол под ногами качался, будто платформа стала настоящим океанским кораблём.

— Пойду я, пожалуй, — Алекс решительно полез из-за стола.

— Вали, — сказал Питер. — Ал! Криста говорила… возле «Сан-Даниеля» видели Огненную рыбу.

— Вот как… Бывай, старина!

Вот как, думал Алекс, двигаясь кольцевым коридором в сторону Северного причала, где стоял его катер. Дно у нефтяной платформы «Сан-Даниель» сама природа предназначила для охоты. Глубокая котловина изобиловала чёрными курильщиками. Их конусы извергали перенагретую, насыщенную солями воду. Обилие минеральных веществ создало странный, но богатый биоценоз. Здесь жили твари, которым для дыхания не нужен кислород, но крайне необходима сера и фосфор. Они блаженствовали в горячем бульоне, сдавленные двадцатикилометровым водяным столбом. Чуть выше проходило холодное течение. На границе между горячими и холодными слоями жизнь била ключом, вились, кормились и плодились самые разные существа. Сюда для пиршества спускался радужный кальмар и много дней жировал, набирался сил для откочёвки на нерест. И брать его следовало, пока он не насытился и не набрал вес. Потом его кожа поблекнет, и из неё не выйдет запрещенная «живая» одежда, всегда разная, сверкающая, переливающаяся, тешащая взоры и… опустошающая кошелёк! Но разве земные модницы думают о деньгах?

Стая радужников недавно спустилась в котловину, он знал точно. Откуда? Неизвестно. Из ритма набегавших волн, из шороха пенных гребней. Алекс никогда не ошибался, недаром он стал самым удачливым охотником.

Кальмары кормились под «Сан-Даниелем», но теперь… Даже с экологичкой Кристой можно договориться, а от Огненной рыбы лучше держаться подальше. Окутанная паром, бороздит она океан, быстрая, не знающая сомнений, не видящая препятствий. Связисты от неё плачут, сращивая разорванные кабели, а вояки из охраны разводят руками: не поймать и даже не подстрелить! Самое удивительное в Огненной рыбе именно то, что она — рыба. Типично земная на вид, с плавниками и хвостом, похожая на барракуду или макрель. Только нет на Таргенте рыб! Черви, рачки и креветки, моллюски есть, а рыбы — не возникли! Ни одной, кроме этой.

Научники вообще не верят, что она существует. Раскалённая в толще вод? Меньше пейте крепкого перед вахтой!

Алекс запнулся и встал, с трудом удержав равновесие. Коридор перед его глазами, уютный, привычный коридор, выстланный мягким ковром, ударил по ногам и пошёл складками. Иллюминаторы слева окрасились красно-оранжевым. Звуки задержались, и только через секунду-другую в уши Алексу ворвался рёв огня и скрежет сминаемых переборок.

Катер! Эта мысль, почти ощущение, подстегнула Алекса, он прыгнул и побежал, стараясь не касаться быстро греющихся стен, уворачиваясь от хлопающих дверей и падающих труб, шарахаясь от языков пламени. Отовсюду выскакивали люди. Многие были раздеты. Они метались во все стороны, натыкались друг на друга, падали, кричали. Перед глазами мелькнула чья-то рыжая борода, раззявленный рот с большими белыми зубами, потом платформу потряс сильный удар, впереди полыхнуло, ковёр прыгнул вверх и ударил Алекса по лицу.


Он очнулся от холода. За часы, проведённые без сознания, океанская вода вытянула из него почти всё тепло. Болела грудь, сдавленная спасжилетом. Алекс со стоном выдохнул: жив!

Он покрутил головой. Сразу за раздувшимся воротником начинался океан. Вокруг были вода и серое низкое небо. Иногда вал приподнимал его, и он видел, как качается на волне мелкий мусор: обрывки бумаги, клочья теплоизолирующей ткани, пакеты, одноразовая посуда. Откуда-то полз чёрный вонючий дым; едко пахло тлеющим пластиком. Кончики пальцев болели, а ног Алекс не чувствовал вовсе, и это пугало.

Стараясь не смотреть на руки, Алекс медленно поплыл в сторону дыма. Раз горит — значит, над водой. Ему сейчас обязательно нужно на сухое. Планктон, похоже, ещё не прогрыз комбинезон, но надолго ли его хватит — неизвестно.

Дымил широкий обломок потолочной плиты. Кое-где облицовка оказалась пробита, и там тлел вспененный наполнитель. Алекс подтянулся и перевалил себя наверх. Плита немного осела, но держала. Он зачерпнул, сколько мог, воды и плеснул в огонь. Потом ещё и ещё раз. Пламя зашипело, истаяло сизым паром.

Алекс без сил распластался на плите, глядя в мутное небо. Тянуть бессмысленно, он поднял перед собой руки и впервые с той минуты, как очнулся, посмотрел на них. Невероятно: кожа на ладонях и пальцах оказалась цела, только побелела и припухла. Планктон состриг волоски, погрыз и сточил ногти. Кожа под ними кровила и противно ныла от соли. К дьяволу! Это ничего не значило. Они были — и это главное! Вдруг и ноги в порядке?

Алекс расстегнул и сбросил спасжилет, извиваясь червём, стянул комбинезон. Защита не выдержала. Планктон проник под одежду и сожрал всю растительность. Растительность — и больше ничего! Вспомнился Плешивый Питер, и Алекс похолодел, представив, чем всё могло кончиться.

«Пелагические организмы здесь очень активны, — процитировал себе «Памятку по безопасности», придирчиво ощупывая голую, как у младенца, промежность. — Избегайте контакта кожного покрова с океанической водой».

Всё на месте, вот ведь подфартило!

Ноги немного отогрелись. Алекс осторожно поднялся. Плита кренилась, но держала надёжно. А с другой стороны, рассудил он, чего бояться? Рыба схарчит его, не разбирая, в воде он или нет. Как стихийное бедствие, от которого нет спасения. А потому и стараться не стоит. «Пелагические организмы» не тронут, раз уж сразу не съели. Алекс хмыкнул и притопнул пяткой. Мысль, что вода на самом деле для него неопасна, удивляла и щекотала нервы.

Он осмотрелся. Огромной нефтяной платформы больше не существовало. Десятки этажей причалов, складов, мастерских и жилых помещений канули в буквальном смысле в океан. И люди… Бездна под ногами стала братской могилой для тысяч человек — нефтяников, клерков, ремонтников, коммунальщиков, медиков, официантов, проституток, полицейских… Для всех, кто ночевал нынче на «Центральной». На волнах качался мусор, какое-то неопрятное тряпьё, куски стенных панелей, обивки. Невдалеке вода притопила дорогое деревянное кресло, одно из тех, что стояли в концертном зале. Ветерок пригнал рваные ноты. Директор «Центральной» любил живую музыку и выписал с Земли рисковых оркестрантов.

Пахло сырой нефтью.

Потом Алекс увидел, что тряпки — это не тряпки. Это люди, то, что от них осталось. Многие, как и он, носили спасательные жилеты, поэтому их не утянуло на глубину. Привычка… Прихотливое течение тащило в его сторону серый мазутный язык, а рядом с комковатыми сгустками — полупустой комбинезон. Когда-то его носил Плешивый Питер, Алекс узнал его очки — они сохранились, словно в издёвку. Теперь им было нечего скрывать. Океан доел Плешивого, окончательно лишил его глаз, щёк, скальпа. Сквозь изгрызенную шею розовел позвоночный столб. Затылок Питера елозил по воротнику жилета, болталась нижняя челюсть с желтоватыми зубами, будто Плешивый весело улыбался. На месте губ и во рту деловито копошились рачки-иглохвосты.

В животе у Алекса стало холодно, а во рту — горько. Он опустился на колени и тихо завыл…


2. Кристина Юрьева


Балуян маячил впереди, маневрировал, а потом спрятался в опустившемся тумане. Груз он не бросил — значил, надеялся сбежать. Криста могла взять подлеца в любой момент. Кажется, в погоне за деньгами он совсем забыл, как оснащаются катера экологической полиции. Форсированные двигатели, подводные радары, пушки, стреляющие полимерной сетью… Можно поднырнуть и следить снизу, можно запустить Глаз. Криста решила ждать, чтобы выйти на скупщика. Он на «Центральной», это ближайшая платформа, и Балуян, юля и петляя, стремился именно туда.

Туман был ей на руку. Звуки гасли в слоистой взвеси, и Криста медленно скрадывала расстояние, сближалась с браконьером. Когда до Балуяна осталась пара кабельтовых, на неё накатило.

Едва слышный хор в голове, который Криста научилась не замечать, обрёл мощь органа. Звучал океан, звучал, как единое целое, в котором, если хорошенько прислушаться, можно было опознать и отдельные голоса. Шуршали донные поля бактерий, звенели ксилофоном косяки радужных кальмаров. Позывные множества ракообразных слились в полифонию набегающих на песок волн. Хищный планктон гудел, как трансформатор, цокали и щёлкали медузы. Потом вступила золотая труба, ещё и ещё, множество труб, и скоро их пение стало главной нотой, затмившей мир.

Огненная рыба! Криста знала её голос, но никогда не пела она столь мощно, торжествующе, непреклонно!

Симфония моря перекатывалась внутри черепа, резонировала в височных костях. В копчике родилась сладкая дрожь, побежала по позвоночнику, разошлась листом папоротника по рёбрам, вспухла жгучим сгустком за грудиной, заставила ныть корни зубов. «Что-то будет... что-то будет...» — будто бы сообщал океан, трубы набирали силу, повышали тон, оставляя позади октаву за октавой.

До-о-онг!

Пузырь в груди лопнул; тишина вернулась, как выстрел.

— О-о-ох...

Криста открыла глаза и тут же снова зажмурилась — веки словно драл песок, глазные яблоки бильярдными шарами ворочались в глазницах. Руки дрожали на штурвале, сердце медленно затихало, успокаивалось.

Как всегда, прошли часы. Браконьер давно сбежал, его надежда оправдалась.

Солнце село, туман рассеялся, выглянули звёзды. Впереди облака розовели, сгущались, клубились, превращались в подсвеченное снизу оранжевым и красным коловращение. Иногда сквозь зарево прорывались языки пламени — горела «Центральная».

Катер медленно шёл параллельно пожарищу. Криста заглушила двигатель и откинула герметичный колпак. Солёный ветер пополам с гарью наполнил салон. Морщась от боли в затёкших ногах, Криста вылезла наружу, села на нос катера и стала ждать, когда основная масса нефти вокруг платформы выгорит и можно будет подойти ближе.

Она называла его — Зов. Хотя никакое слово не в силах передать этих мощи и глубины, этого чувства единения с миром, с океаном, с самой планетой. Океан позвал вольнонаёмную экологических войск Кристину Юрьеву, когда она впервые вышла в море одна. Зов привёл её в ужас, заставил усомниться в собственной нормальности. Криста даже хотела записаться на приём к психиатру, но вовремя одумалась. Голоса моря, несомненно, существовали отдельно от неё. Придумать Зов ей не хватило бы чувственного опыта. Например, откуда ей знать, что прямо сейчас где-то в глубине чужак убивал радужных кальмаров. Головоногие кричали, а Зов переводил этот крик в направление, расстояние и глубину.

Криста не стала рефлексировать, она поверила — и скоро задержала своего первого охотника.

Управление нырковым катером давалось ей легко. Машина откликалась на каждое движение, в моторном отсеке ревел ядерный зверь. Криста стала пижонить, глядеть на других патрульных свысока. Взяла за обыкновение не закрывать колпак салона. Однажды, выполняя рискованный вираж, она не удержалась в кресле и вылетела наружу. Катер не может идти без пилота, система безопасности остановила движок, но вмешалось поверхностное течение... Прежде чем догнать катер, Криста провела в воде несколько часов. Она осталась жива, хотя и лишилась всех волос. Это заставило её задуматься.

Она отличалась от остальных. Может быть, ото всех. Но Таргент принял её, взял под свою защиту. Значит, она выбрала верно: её предназначение — охранять.

Криста никому не рассказала об этом событии и стёрла запись регистратора. Придуманное объяснение оказалось настолько диким и неправдоподобным, что ей поверили. Через год она стала грозой браконьеров и самым молодым лейтенантом экологической службы. Только Алекс Балуян до поры ускользал, обходил её ловушки, успевал убраться раньше, чем она появлялась в месте охоты. Сегодня она его почти взяла, но... Зов не приходит просто так, сказала себе Криста, ещё ничего не решено.

Ближе к полудню костёр, освещавший полнеба, потух. Осталась только дымная шапка; ветер медленно откусывал от неё лоскутья.

Часы прошли в безуспешных поисках. Круг за кругом Криста сужала спираль вокруг места катастрофы, но попадались только обгорелые, объеденные трупы. Потом она заметила широкую плоскую потолочную панель. Там лежал голый человек. Криста повернула ближе. Мужчина. С кожей, гладкой, как у младенца, чистой, без единого волоска. Такой же, как она, обрадовалась Криста. Она не одинока, это не уродство, и она не монстр!

Человек спал, укрыв лицо куском ткани. Клёкот мотора разбудил его, и мужчина поднял голову.

Алекс Балуян.

Чёрт!

С досады Криста едва не дала по газам. Браконьер! Почему именно он?

Балуян, узнав Кристу, присвистнул и покрутил головой.

— Удивительно, — сказал он, — лейтенант, но я рад тебе. Хотя ты меня достала.

— Залазь, — скомандовала Криста.

В голове снова запели трубы. Терпимо, без напора.

— Сдашь меня властям? — спросил охотник, расправляя просоленный комбинезон. — Отвернись хоть.

— Прибью твою кожу на стене в салоне! — оскалилась лейтенант. — Торопись, они возвращаются!

Океан неподалёку забурлил и побелел, затем из глубины прорвался пар, а вслед за ним вынырнули гладкие чёрные тела. Огненные рыбы! Вода вокруг кипела, шипела и взрывалась. Твари выстроились широким фронтом и двинулись сквозь грязное пятно пожарища.

Криста рванула с места, обошла кипящий строй по дуге и пристроилась с тыла. За рыбами тянулась чистая полоса, без обломков, грязи, даже без нефти. Рыбы съели?.. Выжгли?.. Убрали все следы человека.

— Почему это? — крутил головой Балуян.

— Мы не нужны здесь, — ответила Криста. — Руки!

— Что? — не понял Балуян, но Криста уже защёлкнула на его запястье браслет наручника. — Зачем?!

— Занырнуть надо... — невпопад проговорила Криста, торопливо уходя на нос. — Так надёжнее. Быстро в салон! Не нравится мне...


Катер погружался почти вертикально. Вода за стеклом, сначала лазурно-прозрачная, быстро набирала синь, становилась баклажановой, чёрной. Огненные рыбы над головой били поверхность торпедными бурунами, но скоро пропали из вида.

— Куда мы? — спросил сзади Балуян.

Что ему за дело, недовольно подумала Криста, но ответила:

— Здесь качали нефть, много нефти. Где она?

— Охота тебе, — проворчал браконьер и замолчал.

Средняя глубина океана на Таргенте составляла двадцать пять километров. «Центральную» поставили одной из первых, на восьмикилометровой отмели. Уже через полчаса катер завис близ дна. Чернильная тьма давила, была плотной, нефтяной. «Она вся здесь, вокруг нас, — испугалась Криста, — мы завязли!». На миг закружилась голова, показалось, что сейчас колпак лопнет, не выдержит давления миллионов тонн вязкого мазута. В который раз за последние сутки зазвучал позади глаз Зов. Это отрезвило. «Клуша!» — Криста мотнула головой и врубила прожектор.

Над лесом аккуратно срезанных толстых труб бушевала метель. Мириады существ крутились, как снег, в свете мощных ламп. Они врывались со всех сторон в прожекторный луч и оседали на жерлах скважин. Поток сырой нефти из недр дробил эти наносы, но живой напор не иссякал. Известковые сугробы уплотнялись на глазах. По дну шествовали морские ежи, звёзды и другие, не известные на Земле, твари. Защитный саркофаг над месторождением рос и твердел.

Криста сглотнула. Происходящее поражало холодным, трезвым расчётом. И запретностью. Человеку нельзя это видеть, поняла Криста.

— Возвращаемся, — зачем-то сказала она и оглянулась.

Охотник сидел с перекошенным лицом и не отрываясь глядел вперёд, мимо Кристы.

Он такой же, как она... Ну почему, почему он охотник?


3. На последнем плоту


На нырковых катерах типа «Олуша» два гальюна: в корме, для клиентов, и отдельно на носу, для экипажа. Наручники Алекса и скобу в кормовом, возле иллюминатора, соединил четырёхметровый фал. Семь шагов — вот свобода, которую оставила ему Криста! Затекла спина, глаза устали следить за волнами. Спать не давал зуд под мышками и в паху: нещадно кололись растущие волосы.

Девушка сидела впереди, у штурвала. За прошедшее время Алекс возненавидел вид сзади. Её непреклонный, чисто выбритый затылок под форменным беретом, тонкую шею, прямую спину и даже обтянутую бриджами задницу.

— Это уже не смешно, лейтенант, — начал он в который раз. — Куда мне бежать?

Криста демонстративно не обратила внимания. Она нервно крутила верньеры радио; лопатки нерешительно двигались под тонким кителем. Эфир молчал. Все три дня, как они вынырнули возле могилы «Центральной». За это время Криста пересекла треть северного полушария по ломаной трассе от платформы к платформе, от базы к базе.

Их встречал девственный океан. Мощная добывающая промышленность, плавучие заводы и фабрики, города и посёлки, административные центры и даже космодром — превратились в точки на карте, в пустые, ничего не обозначающие координаты.

— Кто-то же должен остаться? — бормотала Криста.

— А спутники? — спросил Алекс. — Они должны писать…

— Эти данные мне недоступны, — неожиданно ответила Криста.

— То есть, ты не умеешь.

— А ты, ты умеешь?! — резко повернулась девушка. Губы её прыгали, сжатые в кулачки пальцы побелели.

«Она же не железная и едва держится! — понял Алекс и удивился собственной глупости. Ужас катастрофы отбил его способность рассуждать. — Одна против целой планеты, которая внезапно стала убивать!».

— Я постараюсь, — ответил он очень мягко. — Есть способы… Отстегни меня, не хочу сидеть на поводке.

— А ты не?.. — засомневалась Криста.

— Девушек не ем, даже экологических лейтенантов, — Алекс улыбнулся как можно шире. — Освободи. Пожалуйста!

Потом он сел к капитанскому терминалу, а Юрьева пристроилась рядом, стянула с головы берет и скромно сложила на коленях ладошки. Она оказалась очень коротко пострижена, почти побрита, но волосы начали отрастать. Глаза её были закрыты, лицо спокойно и расслабленно. Алекс даже позавидовал цельности её натуры: если доверять, то до конца, безоглядно. Удивительно, это доверие хотелось оправдать, а там — будь что будет!

Экологический патруль консервативен, система на катере не отличалась от той, с которой Алекс работал в подсобке Плешивого Питера. Коды, купленные за хорошие деньги, не подвели. Распахнулось сервисное меню, непривычно куцее, короткое. Тревожно краснели директории Главного управления, подразделений и служб. Это порадовало бы Алекса — в обычный день. Трудности патруля — удача для охотника, но не сегодня. К счастью, интерфейс спутниковой группировки на орбите Таргента был открыт и мерцал зелёным. Без обычного трафика законнектилось в момент.

— Смотри, — Алекс тронул Кристину за плечо.

Множество — по числу платформ — окошек на экране были пусты! Мощная оптика транслировала рябь, пенные барашки волн, редкие облака. Больше ничего! Только арктические острова укрывала густая туманная шапка.

— Сюда! — твёрдо, чтобы не расплакаться, сказала Кристина.

— Телеметрии нет, — пожал плечами Алекс, — там то же самое.

— Сюда, — повторила лейтенант. — Мы пойдём сюда. Там база флота, я хочу её видеть!

— Ладно, — легко согласился Балуян. — Только сперва... у тебя есть бритва? Понимаешь...

Девушка недоумённо посмотрела на него, а потом начала краснеть! Рыжие вообще легко краснеют, а весной покрываются веснушками, не на Таргенте, в других местах, где больше ультрафиолета... Но почему?

— А... да, — тихо сказала Кристина, — очень. Сейчас. Вот!

— Зачем это? — удивился Алекс, рассматривая очки для плавания.

— У меня нет бритвы, — Кристина опустила глаза. — Зато есть океан! Если не надеть очки — останешься без ресниц. Я всегда... — она тронула застёжку кителя. — Я налево, ты — направо, чур не подсматривать!


Конечно, Алекс не удержался. Перед тем как спрыгнуть, он обернулся.

Вода сомкнулась над его головой. Алекс задержал дыхание и всплыл спиной к солнцу. Перед глазами, вместо скучной синей бездны, повисла стройная женская фигурка. Девчонка была хороша, и безволосая голова её не портила и даже добавляла очарования.

Алекс вынырнул. Мелкая волна стучала в борт возле его плеча. Кожу начали поглаживать невидимые шершавые ладони: работал хищный планктон. Чуть шевеля руками, Алекс двинулся вдоль борта. Почему нас не трогают, а других пожирают живьём? Что отличает нас от остальных? Должно быть разумное объяснение. Разум... То, как твари затыкали скважину, не может быть инстинктом. Есть, — он провёл рукой по груди, ощупал гладкую кожу, — размножаться, нападать, бежать от опасности — это простые действия, рассудка в них нет. Но жертвовать собой, гибнуть миллионами? Что их заставило, чья непреклонная воля? Бред, какая воля, они не умеют думать и решать! Жуть, которой вряд ли найдётся объяснение. Что они могут ещё? Согласно, согласованно… сознательно?

Стало холодно, как будто из глубин поднимались холодные токи.

Плавать расхотелось. Алекс с досадой ударил кулаком по воде.

— Ой!

Нос катера остался слева и сзади. Сквозь пластик очков на Алекса смотрела Криста. Её тело бледно светилось сквозь зелёную воду. Они, не сговариваясь, приплыли сюда, словно их притянуло друг к другу. «А хоть бы и так, — подумал Алекс, — хоть бы и так!».


4. Двое


Им хватило выдержки сначала отправить на Землю сигнал СОС.


5. Приглашение к неизбежности


База флота появилась на рассвете. Вязкий туман разорвали стрелы кранов, проплыл по левую руку ноздреватый бетон дамбы.

Алекс пристально следил за эхолотом. Годы на Таргенте приучили его, что внизу — километры воды, и сейчас он боялся чиркнуть днищем об острые камни, следы древнего катаклизма. Миллионы лет трудился подводный вулкан, выращивал исполинскую кальдеру. Потом он уснул, а остатки кратера образовали кольцевой архипелаг — единственную сушу на планете.

— Тихо, — мрачно сказала закутанная в плед Криста. Она удивительно спокойно уступила управление Алексу, признав его больший опыт. Так же, как приняла факт гибели колонии на Таргенте. Она вообще показала себя очень уравновешенным человеком, если не сказать больше.

Военный порт никогда не спит. Перекликаются гудками суда, жужжат генераторы и опреснители, стучит инструментами дежурная смена в ремонтных мастерских и доках. Далеко разносится кашель одинокого караульного у ворот пакгауза. Матрос шаркает сапогами, сопит, мурлычет под нос какой-то мотив или говорит сам с собой, чтобы не заснуть. Через открытые окна столовой слышен грохот кастрюль и сковородок: повара готовят завтрак.

Сейчас Главный остров полярной гряды был неестественно молчалив. Тишину нарушали только шелест волн и слабое шуршание, словно невидимый великан тащил кусок брезента по галечному пляжу.

Они подошли к берегу.

Причалы, волноломы, стены и крыши зданий, опоры кранов и мачт освещения, суда на рейде — всё покрывал буро-зелёный шевелящийся ковёр. Вода в бухте превратилась в густой суп, и это варево непрерывно выплёскивалось на сушу. Членистые твари разных форм и размеров торопились впиться, вгрызться в творения человеческих рук. Тут и там вышагивали гигантские приземистые раки. На их широких спинах распластались студенистые медузы. Обнаружив препятствие, раки сворачивали и выгибали горбом хвост. Медузы срывались, облепляли неровность, будь то камень или металл; шипело и свистело. Кверху поднимались клубы пара.

— Назад! — закричала Криста, сжав виски ладонями. — Наза-ад...

Раздался скрежет. Не веря, Алекс смотрел, как высокая решётчатая ферма напротив начала медленно крениться. Сминаясь и проваливаясь внутрь себя, она падала на катер, ускоряясь с каждым мигом, но всё равно невыносимо медленно, сонно. Рухнула в считанных метрах впереди, подняв в воздух тучу брызг.

Оранжево-красный краб стукнулся о рулевую колонку и повис, сомкнув на дуге штурвала шипастую клешню.

— Вот пакость! — Алекс очнулся, дал реверс. Криста забилась в угол и качалась из стороны в сторону, обхватив голову руками. Её губы беззвучно повторяли: «Назад, назад...»

Холодный ветер ударил в лицо. «Олуша» выскочила из бухты и помчалась прочь в открытое море.

Прошёл час, и прямо по курсу океан вскипел. В клубах пара вынырнули Огненные рыбы и выстроились косой линией. Пришлось сворачивать. Они появлялись ещё несколько раз, когда Алекс брал влево или вправо, и снова исчезали, стоило ему вернуться на прежний курс. Рыбы вели их, как истребитель-перехватчик ведёт на свою базу вражеский транспорт, не давая свернуть или затормозить. Внезапно гонка кончилась. Раскалённые твари блокировали их со всех сторон.

— Мы на месте, — тускло сказала Криста.

— Что?

— Мы на месте, — повторила она. — Разве ты не слышишь?

— Нет! — раздражённо бросил Алекс. — Надо прорываться. Не мешай мне! Попробую поднырнуть… Сядь там и сиди спокойно! Всегда убегал, и тут...

То, что задумал Алекс, требовало максимальной точности: уйти вертикально вниз, увести за собой часть охотников, разбросать, сбить их со следа ложными рывками, а потом затаиться на дне. С людьми финт проходил. А рыбы… У них, наверное, и мозгов-то нет.

Ничего не вышло. Бездна оказалась напичкана Огненными рыбами, как земляничный джем семечками. Они были везде: по сторонам и сверху, и новые спешили из глубины, занимая эшелоны и горизонты вокруг «Олуши», оставляя одно направление — вниз.

Сзади тяжело дышала Криста.

Наконец луч носового прожектора достиг дна. Алекс выровнял и остановил катер.

— Ну и…

Он обернулся на Кристу и осёкся: девушка оказалась прямо за его спиной. Упираясь для устойчивости в основание кресла, она держала в поднятых руках толстенный том «Наставления по судоходству», готовая обрушить его Алексу на голову. Прищурив глаза, лейтенант сосредоточенно слушала нечто, доступное только ей.

— Юрьева!

Девушка мигнула, выдохнула и опустилась в пассажирское кресло.

— Мне приказали оглушить тебя, если ты свернёшь… — тихо сказала она.

— Кто, чёрт побери?!

— Зов.

— Но ты справилась, молодец...

— Нет, — безнадёжно ответила Криста, — ты не свернул. Мы на месте.

— Опять заладила, на месте да на месте! — зарычал Алекс. — Чем это место отличается от остальных?!

Она пожала плечами.

— Секреты какие-то, Зов, Место, — снова начал Алекс. — Зачем мы здесь — в темноте сидеть?..

— В темноте? — переспросила Криста.

Её словно услышали. Снаружи зажглось множество зелёных фонариков. Стаи светящихся рачков беспорядочно сновали за стеклом колпака, заливая округу холодным сиянием. Вместе со светом оформились тени: катер застыл в центре огромного многогранника. Двадцать вершин образовали Огненные рыбы, безжизненные, остывшие. Между их чёрными телами двигались радужные кальмары, вычерчивали дорожки рёбер, ровно, как по линеечке. Добравшись до рыбы, кальмар делал один или несколько оборотов вокруг неё и плыл дальше.

Алекса замутило: мельтешение цветовых пятен, дикая, невозможная здесь геометрия ударили в голову не хуже водки. «Тише, умоляю», — зашептала сзади Криста. «Я же молчу», — хотел сказать охотник, но не успел.

Над придонной гранью странного додекаэдра возник студенистый бугор. Раскинул во все стороны, словно огромная амёба, прозрачные ложноножки и тяжи, трепещущие и дрожащие, тянул из воды нечто и рос на глазах! Ворочался, трепетал, как желе на тарелке, и Алекс обнаружил, что перед ним карикатурная модель человеческой головы без нижней челюсти и рта. Голова дёргала щеками, качалась, тянулась вверх в попытке вырастить губы и рот и что-то сказать. Потом на чудовищном лице распахнулись слепые глаза.

Балуяну стало зябко. Он попытался отвернуться, но не смог. Прошло несколько долгих минут, и монстр, видимо, удовлетворился осмотром. Ощущение чужого присутствия немного отпустило. Слизь на голове вновь пришла в движение. Нос расплющился и стёрся, щёки втянулись, зато уши значительно выросли и изменились. На плоской макушке в вечном танце закружились гипертрофированные гениталии, мужские и женские. Они соединились последний раз, слиплись в ком и начали таять, как сахар в кипятке.

Колпак заскрипел, и Алекс с ужасом заметил, как набухли на стыках и швах прозрачные капли. Слились в лужицы и ручейки, и вдруг плюнули внутрь салона тягучими струйками.

Так чувствует себя муха в паутине, оса в блюдце с вареньем, муравей в живице. Шарили по телу холодные мокрые пальцы, обнюхивали, пробовали на вкус. Потом чужое пропало, как не было, зато ожили Огненные рыбы за бортом. Они поплыли, ускоряясь, по кругу, согласованно, не нарушая строя. Между ними всё так же метались кальмары, словно неживые детали сложного механизма. Рыбы кружили быстрее, раскалялись, наливались злым светом. Потом Алексу показалось, что рыб стало больше, в десятки раз больше. Он уже не различал отдельных тел, только ослепительные полосы. Они тащили за собой застоявшуюся воду, закручивали исполинский водоворот. Между полосами возникло явственное напряжение, сама вода начала светиться от скопившейся энергии. По корпусу катера поползли извилистые, мохнатые молнии.

Закричала Криста.

Сознание Алекса распадалось, тело кричало от боли, его выворачивало наизнанку, выворачивало многократно, размазывало между витками тугой пружины, взведённой каруселью Огненных рыб. Потом внутри взорвались миллионы солнц, и Алекс перестал быть.


6. До


— Глупо всё получилось, — глухо сказал Алекс сквозь мембрану дыхательной маски.

— Да.

Безбрежный океан вяло облизывал галечный пляж крохотного островка. Позади, среди чёрных базальтовых глыб, лежал бесполезный катер. Бесполезный с той минуты, когда они определились во времени и пространстве. Вокруг, несомненно, простирался Таргент, молодой Таргент за миллиард лет до того, как на далёкой Земле первый примат взял в руки палку.

Компьютер катера не врал. Об этом говорила пустота на орбитах, странный рисунок созвездий, состав атмосферы и, самое главное, абсолютная стерильность морской воды.

Паника и слёзы быстро прошли. Какой в них смысл, если не родились даже дальние пращуры тех, кто может тебя услышать и помочь? Мёртвое спокойствие и опустошение — больше ничего не осталось.

— Я не слышу Зов, — сказала Криста. — Раньше он всегда был рядом, у меня в голове. Теперь он молчит, значит — океан мёртв.

— Он будет жив, — ответил Алекс, — через миллиард лет.

— Я не хочу сидя ждать смерти! — Криста порывисто встала и начала раздеваться. — Мы скоро умрём, — она помотала головой, — но пусть это будет так, как хочу я! Прощай...

Девушка передёрнула плечами и вбежала в море.

— Тепло, — удивилась она, — щекотно.

Вокруг её тонкой фигуры крутилась вьюга. Вода помутнела, словно Криста была обсыпана мукой. Она таяла, растворялась в океане, увидел Алекс. Кожа стала прозрачной, и тело девушки исчертила сетка вен.

Алекс тоже встал и полез из комбинезона. Он понял, почему океан щадил их, понял, для чего подводная тварь забросила их сюда.

Он даже понял, что именно она пыталась им сказать!

В воде он подхватил Кристу на руки, развернул лицом и прижал к груди. Она посмотрела ему в глаза, мечтательно улыбнулась и обхватила его бёдра ногами. Тогда он вошёл в неё последний раз и замер, слушая, как вода сладко щиплет кожу.

Это значило, что бесчисленные комочки протоплазмы покидают его тело, обретают свободу и самостоятельность и пускаются в долгий, долгий путь! Их подхватят морские течения и разнесут по пустому пока миру. Кто-то останется на побережье, а кто-то опустится в тёмные глубины. Семена упадут везде, и ни одно место не останется бесплодным.

Это значило, что бесконечные живые существа заселят этот мир, и в каждом будут вечно жить Криста и он.

Криста в его руках вздрогнула и ослабла. Уже скоро. Алекс закрыл глаза.

У них с Кристой не будет детей. Зато они зачнут жизнь на мёртвой пока планете... станут морскими тварями... хищным планктоном... медузами, крабами и омарами... огненными рыбами... и даже невероятным монстром... из глубины...

И неф...


Узнать о творчестве автора можно на личной странице Бориса Богданова.


Танцы со скалами

Наталия Золкина


Лазеры срезали шаттлы на взлете. Виктор методично зачищал единственный космодром на взбунтовавшейся Шахте. Он не любил такие задания, они не требовали ни мастерства пилотирования, ни точности стрельбы. Правее, в самом центре столицы, пылал дворец Президента, более известный силам галактической Империи как логово мятежников. Погребальный костер независимости затруднял визуальное наблюдение. Это не было помехой планетарному истребителю, но заскучавшему Виктору мешал разглядеть толстые тушки реактивных шаттлов. Он впервые столкнулся с такими древними технологиями в современном мире антигравитации. Любопытство повлекло Виктора снизиться, и это оказалось фатальной ошибкой. Ни электроника истребителя, ни он сам не заметили, что приближающийся неуправляемый кусок метала – это не осколок взрыва, а смертельный фауст-патрон, выпущенный с плеча мятежника-рудокопа. Та случайность, которая частенько благоволит революционерам и бунтарям, направила взрыв в единственное незащищенное место истребителя.

Если бы кто-нибудь смог увидеть в этот момент Виктора, то под непрозрачными очками шлема он мог бы заметить до белизны сжатые губы и заострившийся подбородок, на котором прорисовывалась упрямая ямка уже не 13-летнего мальчика, а будущего волевого мужчины. Виктор не видел взрыва: на его траурно-черных экранах краснела надпись: «Game over».

Проходить миссию заново времени не было, Виктор и так уже опаздывал. Он выскочил из игрового зала, натягивая на плечо ремень школьного рюкзака. Яркий солнечный свет заставил Виктора сощуриться, и он не сразу заметил свой велосипед. Беззаботно брошенный два часа назад на ступеньках, сейчас он был аккуратно прислонен к белой ограде палисадника. Спицы заднего колеса уже начал ощупывать вьюнок, украшая серый металл нежно-голубыми колокольчиками, а на раскаленной коже седла пригрелся кузнечик.

В это время машин на бульваре вообще не было, поэтому Виктор съехал на проезжую часть и, не прикасаясь к тормозу, понесся под горку к дому. Все звуки улицы слились в шелест шин и мягкие поскрипывания амортизаторов. Горячий ветер ерошил волосы и трепал майку, совершенно не добавляя прохлады. Виктор старался держаться в тени платанов, хотя для этого ему пришлось сместиться на встречную полосу. Заслышав лай Бозона, Виктор притормозил и к дому подъехал чинно, уже по тротуару. Мама, конечно, сейчас на заднем дворе возится со своими орхидеями в оранжерее, но Виктор все равно старался ее не волновать. В последнее время она стала очень тревожной.

Виктор успел: папа еще не вернулся с работы, поэтому удалось избежать рискованного протаскивания велосипеда в гараж, пытаясь не задеть вишневые крылья раритетного кадиллака Нью-Йоркера. Он заложил крутой вираж и на радость Бозону, въехал в гараж и оттуда выбежал сразу за летающей тарелкой, которую так ждал Бозон. Он сцапал ее на лету, чуть не помяв куст гортензии, и рыжей стрелой понесся на второй заход.

Только поздно вечером, после семейного ужина, проводов заката в креслах-качалках на веранде и стакана горячего какао, уже укладываясь спать, Виктор решился задать сильно волнующий его вопрос. Не сказать, что он совсем не знал ответа, просто в последнее время что-то изменилось. Виктор не мог сказать что именно: Машка, которая теперь постоянно об этом твердила, или слухи, распущенные Игорёхой из старших классов. Все это как-то собралось вместе, и Виктор решился, хотя знал, что это расстроит маму:

– Мам, а когда мы прилетим?

– Витенька, зачем нарушать правила, мы все узнаем, когда придет время.

– А когда оно придет?

– Не знаю, мой маленький. Спи, спи, пожалуйста.

Поцелуй в лоб позволил матери скрыть так не вовремя навернувшуюся слезу. Как она может признаться ребенку в том, что не хочет, чтобы Корабль прилетел. Это разрушит их счастливый, беззаботный мирок. Сразу после посадки мужчин мобилизуют на освоение новых территорий, женщин призовут на общественные работы. Виктора, только с пятнадцати лет начнут обучать его второй, колониальной, профессии, которая понадобится уже на планете. И будь прокляты эти несчастные компьютерные игрушки, на которых он отточил свою реакцию и командный дух! Тесты уже сейчас показывают, что его второй профессией будет разведка. Разведчик неизвестной новой планеты, и у него только одно будущее – он будет служить, пока не погибнет. Нет, она совсем не хотела прилетать.

С утра Виктор наскоро проголосовал за сегодняшнюю погоду, уверенно воткнув галочку напротив жары. Не сказать, что он ее любил, но ему нравилось чувство маленькой бунтарской победы: объединившиеся школьники уже третью неделю держали уличную температуру на 30-градусной отметке. Через 13 минут закончится утренний дождь, и тут же будет выполнен массовый заказ: «Солнце» включат на полную мощность. Виктор понесется в школу, стараясь проехать по всем лужам, поджимая ноги и спасая шлёпки от теплых радужных брызг. Но это не поможет: на первых уроках все будут сушить обувь, сидя просто босиком. Ботиночки, шлепанцы, туфельки будут стоять в проходах между партами, и под тихие смешки их будут шумно двигать ногами за медленно ползущими солнечными зайцами.

Кухня уже была заполнена запахом шкварок бекона. Папа, казалось, увлеченно читает электронную газету, но Виктор знал, что остаться незамеченным ему не удастся. Вовлеченный в традиционную утреннюю игру он и сегодня, сняв тапочки, комично высунув кончик языка, крался к своему месту за столом. Мама резала помидоры для яичницы, но было видно, что она уже заметила Виктора и тихонько улыбается. В тот момент, когда казалось, что наконец удалось проскользнуть, раздался шлепок гибкой газетой и смех папы. Но не только родители в это утро скрытно наблюдали за Виктором. При его появлении на пульте управления видеокамерой к обычному красному огоньку добавился еще и ярко-синий.

По дороге в школу Виктор заложил обычный крюк до Машкиного дома. Но, к удивлению, он не заметил издалека ее девчачий белый велосипед с толстой рамой. Машка не старалась подгадать его появление из-за поворота, чтобы воспользовавшись форой, все-таки попытаться его обогнать. У калитки Виктор остановился, Машка только выходила из дома.

– Чего копаешься? – Виктор сразу почувствовал что-то неладное, но еще надеялся, что ничего страшного не случилось.

– Отстань! – Маша была уставшая и расстроенная. – Фима и Шим заболели. Всю ночь кашляли, и еще пятна оранжевые появились.

Виктор представил кашляющих ярко-зеленых игуан в оранжевых пятнах и подавил злорадный смешок. Ему они никогда не нравились, но Машка была от них без ума и расставалась с ними только в школе.

– Что, обе сразу? Это дезинфекция! В смысле это... инфекция.

– Сам ты инфекция, поехали уже. – Машка не хотела шутить, Виктор постарался ее отвлечь:

– А сегодня Архимед может зайти, он новые книги обещал принести. Ты про волшебный остров уже дочитала?

– Ага, ты про это еще на всю улицу проори. – Машке эти книги очень нравились, и она ужасно этого стеснялась. По ее мнению, образцовой девочке не могли нравиться такие пережитки прошлого, как сказки. Это было постыдное увлечение, не подобающее строителям нового мира. Она боялась, что кто-то это узнает, и над ней будут смеяться, особенно родители. Почитать про единорогов, гоблинов и драконов она себе позволяла только в качестве награды за пятерку по физике или по теории вероятности. Как она говорила, компенсационная зависимость. Виктор никогда бы не признался, но и сам был очарован этими необычными книгами. Перед тем как отдать очередную книгу Машке или Грихе, прочитывал ее захлеб за одну ночь с фонариком под одеялом.

Разговор не ладился. Виктор вспоминал последнюю книгу и надеялся, что Архимед принесет ее начало. По крайней мере, Виктору казалось, что у него не первая книга серии. Машка понуро крутила педали, и чувствовалось, что она все еще со своими игуанами. Игуан больше ни у кого не было, посоветоваться не с кем. В криолаборатории были заморожены эмбрионы, наверное, всех возможных видов животных, поэтому детям заводили иногда самых необычных питомцев. У Грихи, например, был вомбат и аксолотли в террариуме. Федору на день рождения вырастили семейство лори. Он теперь постоянно держит одного на плече и в школу носит, прикрывая его огромные, смешные глаза солнцезащитными очками. А у Дрона постоянно околачиваются одноклассники на заднем дворе: он там держит двух маленьких лошадок. Фалабелла – рыженькая спокойная лошадка и Фалабелл – форменный мустанг. Вот они Виктору нравились: настоящие скакуны из фильмов, но размером с Бозона. Естественно, ни одна игра в ковбоев без них не обходилась.

Проезжая вдоль зеленой изгороди школы, Виктор услышал гогот старшеклассников. Они покуривали и весело судачили между уроками, а иногда и во время, уютно спрятавшись от чужих глаз за стеной спортзала. Сегодня, кроме обычных чувств зависти и предусмотрительной осторожности, у Виктора появилась какая-то уверенность, и он вместо того, чтобы, чуть отстав от Машки, появиться в классе и поболтать с друзьями, самой своей уверенной походкой направился к дальней стене спортзала. Игорёху Виктор не видел, но очень надеялся, что он там.

Отец Игорёхи работал в команде навигаторов, поэтому Игорёха считался обладателем тайных знаний и активно поддерживал это заблуждение, постоянно распуская слухи о полете: о том, где мы сейчас и как прошли какую-то туманность, про черные дыры на пути, и все в том же духе. Виктор догадывался, что все свои знания о полете Игорёха черпает из космических боевиков, и мало верил этим россказням, но сейчас была какая-то очень уж необычная история. Виктор хотел услышать ее от Игорёхи.


При его появлении ребята затихли и уже готовились начать его задирать, но Игорёха как-то очень быстро вскочил с перевернутого бака, схватил Виктора за плечо и уверенно увел в сторону.

– Тебе чё тут, мелкий? – Игорёха был чем-то взволнован и, казалось, растерян и пытался замаскировать это повышенной грубостью.

Виктор еще вечером обдумал весь разговор, несколько раз отрепетировал его про себя, но сейчас растерялся и начал совсем не с того и крайне неубедительно:

– Я… у моего папы есть древний компьютер, незарегистрированный в сети. – Виктор замялся, подбирая слова. Игорёха, казалось, успокоился:

– Ну, допустим, я заинтересован. И чё?

– Я… мне… я могу тебе одолжить, на время… Мне сказали, то есть, я слышал, что мы уже… сели.

– Так, мелкий, ты знаешь, что информации про полет нет, иди, играй со своими зверушками, летай в свои леталки и не лезь ко взрослым.

Виктор знал, что о полете не принято говорить, считалось, что иначе это станет навязчивой идеей: лететь и долететь, люди разучатся просто жить, потеряют навык, который необходим будет при колонизации новой планеты, борьба за выживание должна быть борьбой за жизнь: спокойную, созидательную, творческую жизнь в любви и добрососедстве.

– Иго… Игорь, я должен это знать! – лицо Виктора изменилось, стало как-то старше, подбородок заострился, и на нем прорисовалась ямочка. Игорёха очень внимательно посмотрел на Виктора и как будто вздохнул с облегчением:

– Завтра в 22:00 приходи к гидрорегенераторам. Один. Один с компом.

Перед занятиями Игорь улучил момент, когда рядом никого не было, и быстро набросал сообщение в коммуникаторе: «Завтра в 23:00, Виктор Ерышев». Отправил и, нарочито беззаботно засунув руки в карманы, направился в класс.

Вечером Виктор наскоро поужинал и, сказавшись усталым, забрался в постель, подождал, когда к нему поочередно зайдут оба родителя: мама – проведать, не болен ли он, папа, который пытался понять, нет ли у Виктора проблем, и говорил, что готов помочь во всем. Успокоив обоих, он еще немного подождал: родители зашли вместе поцеловать на ночь. Ну, всё: теперь можно тихонечко вылезти в окно. Старый системный блок Виктор разыскал в сарае еще днем и припрятал в будке Бозона. Тот смотрел на Виктора понимающими глазами и тихонечко, чтобы их никто не услышал, стучал хвостом по доскам.

Игорёха встретил Виктора за несколько домов до гидрорегенераторов. Обстоятельно осмотрел системник, открутил крышку, посопел над платами. Виктор видел его озадаченное замешательство и уже начал переживать, что Игорёха потеряет к нему интерес и уйдет. Но тот, видимо, решил, что лучше взять что дают, чем показать незнание предмета. Игорёха провел Виктора дворами к левому крылу гидрогенераторных установок и показал на маленькую дверь в заборе. Около двери стоял незнакомый мужик. Виктор был озадачен, он знал всех на корабле, если не по именам, то в лицо. Этого он узнать не мог. «Неужели это Пилот или даже Капитан корабля?» – промелькнула мысль. Игорёхе даже не пришлось ничего объяснять, Виктор, как зачарованный, пошел к новому человеку и протянул руку:

– Здравствуйте, меня зовут Виктор.

– Здравствуй, Виктор, а меня Павел, – сказал незнакомец, крепко пожимая руку. – Ты готов?

– Да, – уверенно выпалил Виктор. Он был готов на все, это же наверняка Капитан!

Они вошли в калитку, прошли почти весь комплекс к фанерному домику с облупившейся краской. Павел открыл незапертую дверку, справа висел ящик, с такой же облупившейся краской, цвет в сумерках казался серым. Павел открыл дверцу и взял фонарик. Луч высветил в полу лестницу. Спускались они недолго, но потом долго шли по железному коридору, шаги гулко разносились в обе стороны, пахло сыростью и ржавчиной. Наконец коридор уперся в каменную стену, в ней была шлюзовая дверь, как на подводной лодке, с круглой ручкой-колесом. На панельке Павел набрал нехитрый цифровой код, дверь щелкнула, и они вместе открутили ручку. Второй двери не было. Они попали в такой же коридор, но уже каменный. Виктор шел и, чтобы не забыть, повторял про себя код двери. Но вот впереди появился свет, не яркий, но после темного коридора, освещенного только тусклым фонарем, Виктору он показался дневным.

Ночь была яркая. Виктор никогда не видел таких звезд. Они были большими, как плошки, а между ними небо становилось еще чернее, как будто собиралось в складки. Виктор долго стоял, задрав голову и открыв рот. Его тощая фигурка напоминала котенка, вставшего на задние лапы и тянущегося к чему-то очень занимательному и любопытному. Легкий, но прохладный ветерок трепал челку и холодил спину, а от звезд, казалось, шло тепло. Он настолько был скован звездами, что не сразу обратил внимание на движение. Что-то огромное, бесформенное скользило на горизонте, на фоне просветлевшего неба. Движение, еле различимое глазом, вальяжное, спокойное, неотвратимое. Виктор оглянулся:

– Что это?

– Смотри, смотри внимательнее. – Павел стоял рядом и, так же, как и он, смотрел вдаль.

Как ни вглядывался Виктор, он не мог ни уловить формы, ни представить расстояние, а следовательно, и размер двигающихся фигур. И тут он почувствовал возню слева. Двигалась скала. Она плавно скользила над каменистой поверхностью мимо Виктора, метрах в пятидесяти. Когда Виктор понял, что она не только не угрожает ему, но и начинает удаляться, он сделал неуверенный шаг в ее направлении, обернулся: Павел ему кивнул, Виктор пошел увереннее и вскоре уже бежал со всех ног. Догнав скалу, он пошел рядом. Она была ростов на пять выше Виктора и длиной с папин кадиллак, формой приближаясь к яйцу с разбитым носом. Серая и изрезанная трещинами каменная масса бесшумно летела рядом с Виктором. Он нагнулся – ничего не соединяло ее с землей, – оббежал вокруг, ухватился за выступ и попробовал удержать. Настолько же бесполезно, как удерживать кадиллак. Спереди он поостерегся ее тормозить. Виктор довольно долго шел рядом. Отрицательный наклон не позволял забраться ни с одной стороны, это расстроило Виктора. Он практически был уверен, что она не крепится ни к чему сверху. Там были только звезды, но отчаянно хотелось проверить. Вдруг он поскользнулся, упал и, кажется, ободрал коленку. Виктор осмотрел место падения, это была крохотная лужица, затянутая тоненькой корочкой льда. Виктор взял льдинку в руки, она обжигалась. Рядом была еще одна лужица, он постучал по корочке льда, та хрустнула. Пока он возился со льдинками, скала уползла вперед, Виктор остался один посреди равнины, вспомнив, что не знает, откуда он бежал, с оторопевшим испугом он обернулся, но тут же успокоился: вдалеке горел костер, высвечивая сидящий силуэт.

Он оставил скалу и, медленно пиная маленькие камушки, побрел к костру. Камушки отказывались взлетать, звонко плюхаясь на землю. Звезды уже не были такими зловеще большими и превратились в маленькие проколы неба, какими им и положено быть. У костра Павел протянул ему шампур с горячей картошкой. Еще полчаса они сидели и наблюдали за рассветом, медленно высвечивающим долину. Насколько хватало глаз, везде ползали скалы. До самого горизонта.

– Это наша новая планета?

– Да, малыш.

– Тут можно жить?

– Нет, только под землей, на поверхности нужно постоянно следить за скалами. Нет ни одного места, где бы они не проползали, а крупные скалы ничем не остановишь.

– Почему они летают?

– Пока этого никто не знает.

На корабле была еще глубокая ночь. Домой Виктор шел совершенно ошарашенный, мысли в голове носились кругами, и он не мог их успокоить. Он ухватил самую большую: нужно рассказать! Кому? Родителям? Прийти, разбудить и сказать, что мы на планете. Нет, этого он не мог. Во-первых, как он объяснит, что был на поверхности, да еще встречался с Капитаном, что было запрещено даже взрослым. Во-вторых, они разволнуются, особенно мама. Если бы взрослым нужно было об этом знать, уже бы сообщили. Значит, еще не нужно, значит, возможно, мы полетим дальше. Мы улетим! Нужно рассказать! Пока не улетели! Мысль о том, как же корабль сел на опасную планету, да еще и зарылся под землю, может, и была, но ее Виктор ухватить не смог.

Ноги сами принесли Виктора к Машкиному дому. Скрываясь от уличного фонаря в тени платана и судорожно придумывая, как бы пробраться, никого не разбудив и не напугав Машку, Виктор заметил свет, пробивающийся из-под двери сарая. Он перелез через изгородь и заглянул в пыльное окошко. Тусклая лампочка освещала Машку, сидящую на бетонном полу, рядом на пледе лежали игуаны.

Вид у них и правда был очень болезненный, все тельце, раньше темно-зеленое, сейчас было, как ржавчиной, покрыто ярко-оранжевыми пятнами. Сами они казались какими-то распухшими и обессиленно лежали, дергались, только когда кашель прорывался из их маленьких пастей. Маша плакала. Она даже не вздрогнула, когда Виктор подошел, присел рядом и положил ей руку на плечо. Она только подняла заплаканные глаза, как будто только и ждала прихода Виктора. Рыдания прорвались наружу.

– Они умирают. Слышишь, как хрипят, им все хуже и хуже. – Маша не могла успокоиться. Виктор с трудом понимал, что она бормочет сквозь слезы.

– Они не едят и не пьют, я унесла их из дома. Родители сдадут их обратно в лабораторию, их там будут мучить. Может, это были последние игуаны, больше таких нет. Витя, помоги, что мне делать?

Виктор сидел, впервые обнимая Машу, и понимал, что сейчас он должен что-то сделать, она просит его помощи. В тусклом свете лампочки в ямке на подбородке Виктора залегла глубокая тень. Он крепче обнял Машу, ее волосы были мягкими и пахли фиалками. Рубашка Виктора была мокрая от слез Маши, а еще Виктор понял, что вспотел. В сарае действительно было очень жарко и кисловато пахло гарью – видимо, его использовали как гараж.

– Все будет хорошо, Маша. – Виктор еще не знал, что делать, но понимал, что для начала нужно отсюда выйти. Он помог Маше встать, аккуратно завернул игуан в плед и на манер школьного рюкзака набросил на плечо.

– Пойдем.

Всю дорогу до гидрорегенераторов Маша молчала, только тихонечко всхлипывала. Даже когда они пошли длинным коридором к поверхности планеты, она ничего не спросила. Выйдя на каменную равнину, Виктор убедился, что никого нет, усадил Машу на камень, расстелил плед с игуанами. Они уже даже не кашляли.

– Маша, мы на планете, это будут первые ее обитатели с Земли. Что бы дальше ни произошло, они войдут в историю как первые животные колонистов.

– А что они тут будут есть?

– Я буду приходить сюда и приносить воду и траву. У них все будет. Здесь их никто не найдет и не отберет у тебя. – Он говорил, но оба они понимали, что принесли игуан сюда хоронить, и оба не хотели произносить это вслух. Виктор встал, двумя руками поднял одну игуану, она была горячей и все еще пахла гарью из сарая. Он их не различал, но Маша сказала: «Прощай, Шим». Фиму она сама взяла на руки, и они отнесли их подальше от входа и устроили в расщелине.

Виктор не стал показывать Маше летающие скалы, хотя сам вполглаза следил за одной, хорошо, что она не подползла так близко, как в прошлый раз. Возвращаясь домой под утро, Маша уже успокоилась. Виктор не радовался, что ему удалось избавиться от ненавистных игуан, он даже готов был примириться с их постоянным присутствием, только бы Маша не плакала. Они решили никому не рассказывать, что корабль уже приземлился.

Засыпая, Виктор вспомнил так поразившие его холодные глаза тысячи звезд. Ему казалось, что они разглядывают его, оценивают и даже надеются на что-то. Надеются на него. Перед тем как совсем погрузиться в сон, Виктору показалось, что он понял, чего хотят от него звезды, это было так просто и очевидно, и Виктор мог это сделать. Но он уже спал и не помнил об этом.


***

– Петрович, какого ляда ты так запалил звезды? Мне кажется, что они заинтересовали мальчишку больше, чем скалы. – Павел устал и был раздражен.

– Да ведь прохладно было, земля вон вообще промороженная – хотел подогреть чутка. А вы на 20 минут раньше вылезли – не успел отрегулировать! Да не переживай! То ж просто звезды, не переживай, он так скакал вокруг скалы, что я чуть со смеху пульт не выронил. Теперь эти скалы у него из печенок не вылезут, ты что!

– Ну, будем надеяться, будем надеяться. – У Павла прозвучало это как-то угрожающе, поэтому Петрович заторопился продолжить увещевания:

– Да точно тебе говорю! А в следующий раз дадим ему залезть на тот макет, который со штырем из земли. Как убедится, что тросов нет – совсем голову потеряет от любопытства. Да не переживай ты! – Петрович покосился на Павла, тот явно не собирался «не переживать», и Петрович потихонечку попытался перевести с себя стрелки:

– Мы тут еще погоняем скалы пару дней, мы ж это, сегодня впервые все запустили, да еще экстренно, вон даже камеры еще не смонтировали. Чего вы так рано мальчишку притащили? Нам бы еще пару неделек…

Павел ничего не ответил, он размышлял: вставлять ли это происшествие в отчет. Поразмыслив еще, решил не упоминать этот неприятный эпизод, зачем омрачать Шефу впечатление от его нового изобретения, да и себя подставлять. Хорошо, что камер еще нет. Это ведь правда, что он раньше мальчишку привел. Игорь так заигрался в супершпиона, что напутал что-то со временем. И аттракцион не готов полностью. Зачем Шеф так торопит, хотя первые сигналы об изменениях Виктора поступили только вчера? Как-то все очень быстро закрутилось, ничего хорошего из этого не выйдет.


***

– Нас будут считать изовращенцами! – обычные извращенцы в произношении Сигизмунда Евгеньевича приобретали какой-то более глубинный и еще более извращенный смысл, понятный разве что потомственному химику, каковым он и являлся, до того как его назначили руководить секретным проектом «Постиндиго».

– Нас будут сравнивать с Гитлером! Амнистия победителей нам светит не ярче черной звезды, – не унимался Сигизмунд Евгеньевич, принимая Павла в своем номере. У Шефа был кабинет в научном центре, со столом для заседаний и панорамными окнами, но последнее время он им не пользовался, предпочитая руководить из уютного номера гостиницы. Это составляло некоторые трудности: гостиница была на отшибе научного городка, но хорошо, что хоть на поверхности. А под ногами, неглубоко под землей, раскинулись огромные залы с Миром колонистов и недавно введенным в строй павильоном, имитирующим антигравитацию. Рабочие уже прицепили ему ёмкое прозвище – каменоломня.

Павел пришел с отчетом о первом визите подопытного в каменоломню. Шефа результаты явно не устраивали – видимо, он ожидал мгновенной реакции. Ожидая, Павел присел в роскошное бархатное кресло и поискал глазами, что бы себе налить. В расстройстве Шеф начинает читать долгие лекции, искренне считая это мотивационной работой с сотрудниками.

– Павел, я очень надеюсь, что затраты окупятся и этот новый павильон повлияет на психику подопытных. Никто из них еще себя никак не проявил. Если в ближайшее время мы не дадим никакого результата, боюсь, что нам сократят финансирование. И тогда уже не то что спецэффекты, а анализы не на что будет делать.

Сигизмунд Евгеньевич, перелистывал отчет, задерживаясь на снимках ауры подопытного. Павел знал, что нужно делать, хоть и работал с Шефом недавно, но уже научился, как сократить неприятное времяпровождение. Он включился в игру:

– Сигизмунд Евгенич, вы же знаете, что расчетное время – это 13 лет, именно в этом возрасте ребята должны будут начать себя проявлять. Раньше никто от нас результатов не ждет. Виктор Ерышев – самый старший из них. У нас есть еще время, а идея с моделированием антигравитации таким нестандартным методом просто гениальна. Я не представляю, как она пришла вам в голову. Я бы не смог изобразить антигравитацию, совместив с эмоциональным потрясением подопытного.

Как любой топ-менеджер Сигизмунд Евгеньевич не приемлил лесть подчиненных, но в трудные моменты предпочитал с ней согласиться, нежели заметить.

– Да, нам уже отступать некуда. Только выдать результат. Иначе мы будем преступниками наряду с… Гитлером. Внушать тысячам людей, что они космические колонисты, а самим заниматься евгеникой. Да, нам это удалось: мы вывели это поколение постиндиго. И все расчеты, все анализы сходились до этого момента. Да, первые предсказания ученых мы уже давно наблюдаем: подопытные умеют менять свою ауру. Но у нас нет ни единого доказательства, что они могут влиять на другие типы энергии.

Павел понимал, что Шефу просто необходимо перечислить все заслуги, и покорно ждал.

– Но как я могу заставить детей поверить, что гравитацией можно управлять? У меня образование – химический факультет МГУ, меня не учили тому, как мне еще показать мальчишкам антигравитацию, чтобы они поверили в нее и заставили предметы левитировать. Вот этого я не знаю.

Вот сейчас! Павел точно знал момент, когда нужно включиться:

– Теория струн и даже суперструн зашла в тупик, мы не можем математически вывести понимание гравитации, эти детишки – наша единственная на данный момент надежда. – Павел подражал Шефу даже в интонации. Сейчас нужно ввернуть уверенное утверждение, что он не отвечает за научную часть эксперимента, поэтому может бросаться такими голословными заявлениями:

– Они смогут поднять эти скалы в воздух, и мы, имея такое поле для эксперимента, непременно совершим прорыв.

– Эх, Павел, надеюсь. Для крепких напитков еще рано, хочешь коктейль?

Павел расслабился. Шеф пришел в свое – обычно сосредоточено-меланхоличное – настроение. Чтобы закрепить успех, Павел перевел разговор на нейтральные, сугубо хозяйственные темы:

– Сигизмунд Евгенич, сейчас я расследую пропажу керосинки из каменоломни, а еще мои орлы недавно обнаружили у одного ассенизатора, из наших законспирированных, целую библиотеку нерекомендованных книг, в основном детское фэнтези. Из-за вредности условий работы у него есть ограниченный доступ на поверхность, вот там он и читал. Но я все-таки распорядился изъять всю библиотеку.

– А это ты молодец! – Сигизмунд Евгеньевич полностью погрузился в приготовление какого-то коктейля. – Нельзя допустить даже близко такой контакт. Мы десятилетиями создавали исключительно технический мир, детишки должны мыслить рационально. Нельзя, чтобы их что-то отвлекало от нашей основной цели.


***

Архимед наблюдал за трещиной в стене. В свете люминесцентных ламп она ползла от потолка к электронным часам, там, как будто, одумавшись, меняла свое направление и, отколупнув бежевую краску, уверенно устремлялась вниз. Архимед, практически не мигая, уже второй день внимательно на нее смотрел. Книги были не только его единственным развлечением, они были его жизнью. У него не было семьи. До проекта он ее не завел, а в проекте он мог встречаться только с законспирированными коллегами, а среди них не было ни одной, которая бы его заинтересовала. То есть была одна, но это настолько старая история, что уже почти забылась. А потом он нашел свое призвание: он дарил детям детство – волшебные сказки, про добро, дружбу и героев. Сам воспитанный на прекрасных книгах, он был уверен, что детское счастье без них невозможно. А сейчас у него отобрали скопленную за всю жизнь библиотеку. Он даже готов был довольствоваться электронными книгами, но вся сеть под контролем, скачать что-то извне невозможно.

Он сидел в подвале, за стеной слышалось монотонное гудение механизмов, сидел и почти не моргая смотрел в стену. Всего, ради чего он жил, больше нет. Он не мог даже пойти к детям, ему было не с чем, и он не знал, как им об этом сказать. Вот за этим занятием и застал Архимеда Игорёха.

– Привет, не занят?

– Нет, не занят, – сипло, чуть не закашлявшись, отозвался Архимед.

– Слушай, тут вот какое дело, я слышал, ты всякий хлам таскаешь, вот я и подумал, мож, тебя заинтересует. У меня есть древний комп, из тех, что к сети не подключен, обменяю на пару блоков. Чё молчишь?

Архимед не молчал, он пел, тихо внутри себя. Как только этот мальчишка пришел, он уже знал – это его последняя надежда. На следующую сил уже не будет. Архимед ждал, чтобы понять, как же этот мальчик может его спасти. Компьютер – не подключенный к сети. Ну конечно же! Как он сам об этом не додумался, ведь давно уже нужно было так поступить. Компьютер, на котором можно локально и бесконтрольно делать все что угодно. Архимед отдал Игорёхе весь запас сигарет, торопливо пообещав принести еще, и выпроводил мальчишку.

Старый системный блок так неуклюже смотрелся среди современного оборудования! Архимед подключил к нему монитор, с клавиатурой пришлось повозиться, в конце концов он спаял переходник. Мышку уже не стал подключать, ему не хватало терпения ждать. Совладав с тряской в руках, вспотевшим пальцем Архимед вдавил большую кнопку, она с хрустом и треском вошла глубоко внутрь системного блока. У Архимеда сжалось сердце и медленно, невероятно медленно, забилось снова: тук-тук, тук-тук, отсчитывая секунды. Архимед забыл начать дышать. Но вот, скромно примостившись в уголочке, сначала неуверенно, а потом со всей мощью реализованной надежды, мигнул белый курсор – пошла загрузка. Это было много лет назад, в самом детстве, если не сказать младенчестве Архимеда, но он все вспомнил: вот он, древний «Лексикон», так раздражающий самыми невероятными цветами. Но Архимед этого уже не замечал. Он, как ошпаренный, стучал по клавиатуре – и полились слова, страницы, главы его книг. Он всю свою жизнь читал, и сейчас эти слова, как будто накопившись в нем, прорвали плотину, и вырвались на свободу хоббиты, гоблины, драконы, волшебники, маги, руны на мечах, проклятья, заброшенные города, зачарованные земли. Герои плакали, любили, обманывали, мирились, сражались и сажали пшеницу. Он писал, не останавливаясь и не исправляя, сразу начистоту, волшебство лилось через него на бумагу неиссякаемым водопадом.

Когда у Архимеда сводило судорогой плечи после очередной победы героя над мантикорой или интеллектуальной схватки со сфинксом, он распечатывал очередные главы. В эти краткие моменты перерыва Архимеда поджидала холодная скребущая мысль. Эта мысль закрадывается к любому человеку, который наконец нашел свое призвание и стал счастлив: «А надолго ли это, не кончится ли это?». Он думал о том что, не перечеркивает ли он десятилетнюю работу одной из самых крупных корпораций мира, пренебрегая основополагающим правилом пожизненного контракта. Хотя по поводу корпорации Архимед с собой договорился: он считал методы и воздействия на детей негуманными и решил, что у него не только развязаны руки, а даже что это его долг – помочь детям. А вот то, что он может оказаться невольным предателем научного прогресса всего человечества, это его коробило, но он, со всей силой писательского воображения, надеялся, что ничего страшного не случится. Все будет хорошо. В такие моменты он шел к детям и отдавал пронумерованные листки с напечатанным текстом. И их счастливые лица и радостные возгласы унимали скребущую мысль. Он видел – эти сказки очень нужны детям.

Последние недели Архимед жил в своем маленьком, абсолютно счастливом мирке, потому что думал, что детям так нравятся его рассказы из-за того, что он гениальный писатель, нашедший свое призвание и читателя. Он не догадывался, что в мире колонистов произошли изменения и дети воспользовались его книгами как спасательным кругом. Они сбегали от реальности, от жизни, в которой разразилась эпидемия. Они зачитывали этими помятыми листочками грусть, слезы и страх. Каждый из них прятался в замке на острове с ажурным мостом, голубыми шпилями на высоченных башнях, увенчанными флагами, непременно с белым единорогом. И тень от флага, ласково и в то же время надежно, прикрывала резной каменный балкон, на котором принцесса в белом платье ждала своего принца. И каждый ребенок точно знал: она его дождется, и будет пир, и все будет хорошо.

Уже больше месяца в мире колонистов свирепствовала эпидемия, почти все животные болели. В прекрасной шкуре Фалабелл Дрона сначала появились белые волоски, и за несколько дней маленькие лошадки полностью поседели, на голове между больших умных глаз появились шишки, на прикосновение к которым они очень болезненно реагировали. Лори не вылезали из своей норки, ничего не ели и только слабенько скулили. Что творилось с аксолотлями, Гриха не рассказывал, но было видно, что он не говорит, потому что страшно и наворачиваются слезы. Взрослые не могли не заметить болезни почти у всех питомцев сразу. Колонисты старались успокоить детей. А проект «Постиндиго» был под угрозой: если болезни перекинутся на людей, то понадобится вмешательство из внешнего мира.

Виктор был в ужасе. Он думал, что болезни сразили всех из-за вирусов, которые он принес с поверхности планеты. Страшно корил себя и практически престал общаться с друзьями. Он не находил в себе сил признаться им, он даже не находил сил признаться себе. Он заперся в своей комнате и даже Бозона, особенно Бозона, не пускал. Иногда к нему заходила Маша. И они плакали вдвоем, одни.


***

Сигизмунд Евгеньевич порезался во время бритья. Прошло уже более двух месяцев с момента запуска каменоломни, а никто из подопытных подростков никак не проявил себя. Ученые рассчитывали на мгновенную реакцию. Сигизмунд Евгеньевич не знал, какая она будет, он надеялся, что вот в такой момент, как сейчас, к нему прибегут со срочным докладом: «Скалы, скалы сами летают, мы не включили питание, а они там летают!». И это будет началом триумфа науки. Уже потом будут многочисленные исследования, и они обязательно закончатся осознанием принципов гравитации и их подчинением человеку. И он, Сигизмунд Евгеньевич Озеров, будет стоять у истоков. Будет повитухой новой науки, нового качества жизни. Это будет его личный триумф, он станет знаменит. Нобелевская премия для него будет так – мелочь: «Ах, ну да, Нобелевка? Ну конечно, сразу в двух номинациях. В трех? Ну да, ну да. Конечно, загляну на награждение». Он добьется, единственный из всей семьи, он добьется мировой славы, его имя встанет наравне…

Резкий стук в дверь прервал его ежеутренние мечты перед зеркалом. Срочный доклад! Биение сердца напоминало приступ, но нет, не сейчас! Сейчас нужно собраться: глубокий вдох, зубной пасты под язык, вместо валидола, холодной воды в лицо. Сейчас нужно собраться, вот оно! Сейчас он откроет дверь, и ему доложат, а он, спокойно так, уверенно ответит: «Ну конечно, летают, вызывайте исследовательскую группу» – а потом так еще пошутит: «Они там уже совсем запылились». Все-таки этот разговор войдет в анналы истории. Сигизмунд Евгеньевич медленно, растягивая удовольствие, прошествовал к двери – на самом деле он шел к этой двери несколько десятков лет. Еще раз глубоко вздохнул и на выдохе резко открыл дверь:

– Что случилось? – нарочито спокойно спросил он. В дверях стоял Петрович, всклокоченный и напуганный.

– Они! Они там летают!..

– Ну конечно летают, вызывайте...

Петрович его перебил, глаза его были красные, и от него пахло дымом.

– …и плюются огнем! – закончил он.

Сигизмунд Евгеньевич хотел его пожурить за то, что он перебивает, но тут смысл слов Петровича до него дошел:

– Как огнем? – Сигизмунд Евгеньевич окончательно выпал из своей фантазии. – Кто плюется огнем?

– Да драконы! Там, в скалах, летают два дракона!

– К-каких дракона?

– Огромных, ярко-зеленых… с оранжевыми пятнами.


Узнать о творчестве автора можно на личной странице Наталии Золкиной.


Хардон по имени Торис

Екатерина Шофман


Мой хардон неторопливо шагал навстречу восходящему солнцу. А сзади натужно пыхтели неуклюжие машины, зарываясь колесами в песок. Чужие люди на чужих машинах из чужого мира заплатили огромные деньги старейшему, чтобы я проводил их в Витар, сердце нашего мира.

— Смотри за ними в оба, мальчик, — предупредил он меня. — Выведай поскорей, что они ищут, и возвращайся. Но не бросай их в пустыне, даже если кто-то из них умрёт. Привези тела обратно.

— Кто же возит мёртвых с собой? — удивился я. — Всем известно, что мёртвого нужно как можно скорее зарыть в горячий песок, чтобы его дух вернулся в лоно пустыни и смог родиться заново в другом обличии.

— Эти люди не принадлежат пустыне, — возразил старейший. — Им нечего делать на нашей земле. Но ты прав, если мёртвого вовремя не похоронить, то разложение сделает его опасными для живых. Если по воле Вита, единого и всеблагого, тебе достанется сия печальная участь, упакуй мёртвого в вакуумный пакет из-под провизии. Наши клиенты захватили их в достатке.

— Но зачем? — недоумевал я.

— У них на орбите остался эсминец класса «Колдун». Чужаки грозятся, что, если они не вернутся через месяц живые или мёртвые, эсминец откроет огонь по нашему оазису. Ты понял? Живые или мёртвые.

Старейшина не сказал прямо, но я и без слов понял, что Вит, единый и всеблагой, не возражал бы против второго исхода. Вскоре я убедился, что чужакам действительно нечего делать на нашей земле. Для них тут слишком жарко. Они не прислушиваются к дыханию пустыни, а прячутся от него в своих машинах. На первом же привале, когда я приготовил для своих подопечных суп из кайрана, подстреленного по дороге, те отказались вылезать наружу, зато пригласили меня к себе. Сначала я испугался: от машины веяло жаром, как от огненного озера Урек, в котором живут злобные духи Шаравы. Но внутри оказалось холодно. Совсем как на священной горе Ох зимней ночью. От неожиданности я даже прикрыл лицо рукавом халата. А чужаки сидели в тонких нижних рубахах, и вид у них был очень довольный.

— Неужели вам не холодно? — от удивления я даже нарушил семнадцатую суру: ребенок не может обратиться к взрослому первый.

Но чужаки не рассердились. Они были милосердны ко мне. Или их суры совершенно не похожи на наши.

— А разве тебе не жарко в таком теплом халате? — ответила мне женщина. — Снимай его, посиди с нами. Пообедаем.

Я честно попытался объяснить ей, что не могу снять халат. Ведь он защищает меня от жары, холода и злых духов. Нельзя оставаться без защиты в чужом доме. Это двадцать третья сура. И есть всем вместе никак нельзя. Даже если повернуться друг к другу спиной. Во время еды человек совсем беззащитен. И сильный может съесть душу слабого, даже не желая этого. Это двенадцатая сура.

Но чужаки ничего не поняли.

— Сколько же у вас сур? — смеялись они. — Тридцать? Сто? Тысяча?

Старейший часто повторял, что невозможно пересчитать все песчинки в пустыне, невозможно выпить всю воду в море и невозможно понять чужие суры. Я больше и не пытался объяснить. Чем меньше чужие будут о нас знать, тем лучше. Тем болеё, что сур у нас всего двадцать восемь. Священное число. Столько же дней в месяце и месяцев в году.

***

Всем известно, что в небе полно других миров, и чужие вечно дерутся между собой, истребляя целые народы только для того, чтобы захватить их планету. Они давно могли бы захватить и наш мир тоже, если бы он был кому-то нужен. Но он, слава Виту, единому и всеблагому, не нужен никому. В нём нет ничего интересного. Только вода и песок. Море соленой воды и океаны раскалённого песка.

— У этих дикарей даже горы из песка, — слышал я однажды разговор чужаков.

Конечно, а из чего ещё могут быть горы?

— Почему вы дали нам этого сопляка? — бушевал чужак, когда я увидел его в первый раз. — Мы заплатили вам достаточно, чтобы получить опытного проводника.

— Этот мальчик — лучший из лучших, — невозмутимо ответил старейший. — Его хардон отыщет каплю воды под километровым слоем песка. Он приведет вас к Витару кратчайшим путём.

Я благодарно потупился. Услышать такие слова из уст старейшего — многие прозакладывали бы душу ночным духам за такое счастье.

— Вы чужие, — пренебрежительно воздел он руки к небу, — вам не дано знать, что хардоны с возрастом теряют чутьё и годятся только на то, чтобы возить грузы. Посмотрите на другие караваны. Впереди всегда едет юноша, а не убелённый сединами старик.

Насчет грузов старейший преувеличивал. Если бы хардон терял чутьё настолько, что не мог отыскать воду, то он просто погиб бы в песках. А вместе с ним и его хозяин. Спросите, кто такой хардон? Хардон — он и есть хардон: верный и неприхотливый, сильный и выносливый. Он умеёт найти оазис и предупредит о надвигающейся буре. Человеку без хардона не выжить. Поэтому у каждого человека с самого рождения есть свой хардон. И человек заботится о нём, как о самом себе.


***

Небо над нами было ещё совершенно чистым, когда мой хардон стал беспокоиться. Он свернул с тропы и начал чутко принюхиваться, поводя носом над самым песком. Потом вытянулся в струнку, несколько секунд настороженно раздувал свой капюшон, затем развернулся и пошёл в обратную сторону в поисках подходящего укрытия. Учуял запах Шарава. Шарав — это демон, который гонит по пустыне огненный ветер. Будь ты безногий гюрбей или крылатый аритон, но, если ты не свернулся в клубок у подножия дюны или не спрятался в нору, назавтра прожорливые маймуны будут пировать на твоем иссушенном теле.

— Что случилось? — раздался у меня в наушнике голос одного из мужчин.

— Шарав, — коротко ответил я. — Нужно прятаться.

— Это сура? — уточнил он.

— Это пятнадцатая сура, — подтвердил я. — Шарав — это опасно. Нужно прятаться.

Я уже и сам чувствовал палящий запах Шарава. Но, на мое счастье, хардон уже вырыл углубление у подножия большой дюны и беспокойно токотал, призывая разделить с ним это нехитрое убежище. Я послушно спрыгнул в ямку и позволил хардону свернуться вокруг меня, укрыв от обжигающего ветра. Панцирь хардона лучше приспособлен к нему, чем кожа человека.

— А на что похож этот ваш Шарав? — не унимался голос в наушнике.

— Это ветер, — ответил я, хотя дыхания уже не хватало.

Шарав уже начал свой безумный танец. Сначала в воздух поднялась мельчайшая пыль, проникающая буквально повсюду: за шиворот, в нос, в рот, под закрытые веки. Зуд терзает все тело, легкие стремятся избавиться от пыли, сотрясая наши тела изнурительным кашлем. Затем в дело идут тяжёлые снаряды. Песок и мелкие камни громко стучат по панцирю хардона. Ещё нёмного, и в воздух поднимутся крупные глыбы, способные разнести в пыль даже каменную хижину. Вот почему вдали от оазисов люди не строят домов на поверхности. Оазисы, по давнему уговору с Витом, единым и всеблагим, Шаравы обходят стороной. Жаль, что Шарав застал нас так далеко от оазиса. Но и здесь мне ничего не грозит. Хардон хорошо выбрал укрытие. Шарав бесновался до самого вечера, а вечером отправился восвояси, греть свою призрачную плоть в огненном озере Урек. Никто из живых не видел его танца, и никто не остался в живых, увидев его.

— Эй, чужак, — позвал я, стряхивая с себя песок.

Но наушник молчал. Я огляделся. Машины чужаков, помятые и покорёженные, были причудливо разбросаны по округе. Шарав славно повеселился, играя ими в петанг.

— Эй, кто-нибудь, — закричал я, изо всех сил колотя по дверце той машины, в которой ехали люди.

Никакого ответа. Да что они там, иссохли совсем? Сдирая кожу с пальцев и срывая ногти, я попытался открыть внешние замки изуродованной двери. Бесполезно. То ли она заперта изнутри, то ли так изуродована, что её вообще невозможно открыть. Я заглянул внутрь. Переднее стекло потрескалось, но устояло. Сквозь паутину мелких трещин мне удалось разглядеть только руку одного из чужаков, бессильно повисшую на руле. «Так. Дело плохо! — решил я про себя. — Мало того, что я ничего пока не узнал, но и привезти назад тела не смогу».

Я представил, как небесный огонь съедает наш оазис, и испугался. А потом разозлился. «Это все из-за тебя! — твердил я себе, ударяя всем телом в потрескавшееся стекло. — Только из-за тебя!» Стекло поддавалось неохотно. Кто-то очень могущественный потрудился над тем, чтобы его нельзя было так просто сломать. Тут моей силы не хватит.

— Иди ко мне, — позвал я хардона. — Тебе нужно ударить хвостом вот сюда.

И я похлопал рукой по стеклу. Но зверь только удивленно таращился и раздувал капюшон.

— Ах ты, тупое животное, — вздохнул я, разворачивая его к машине хвостом.

Это я, конечно, в сердцах сказал. Хардоны очень сообразительные. Они могут выучить более трёхсот команд, сами находят воду и пищу, сами защищаются от врагов. Я уже не говорю о том, что за своего хозяина готовы порвать глотку кому угодно. Просто бить хвостом по команде я его никогда не учил. Да и зачем? Хвост у хардона совсем для другого. Он опирается на него при беге. Свивая хвост в кольцо, демонстрирует подруге, что она ему понравилась. Но когда голодный бабыр подкрадывается к хардону сзади, он одним ударом хвоста убивает хищника наповал. Жалко, нам пока не встретился ни один бабыр. У него очень толстая шкура и вкусное мясо.

— Стой так, — велел я хардону, а сам вернулся к машине. — Ну-ка, подвинься ещё чуток, — приказал я, упираясь в твердый бок зверя.

Хардон недоуменно покосился на меня, но послушно подвинулся. И тут я взревел, как бабыр, и ничком бросился на песок.

Могучий хвост просвистел над моей головой и нанёс сокрушительный удар прямо в переднее стекло машины. Затем зверь с угрожающим шипением развернулся, но увидев, что никакого бабыра нет, сразу успокоился. А я встал на четвереньки и полез в кабину. Стекло так и не разбилось — целиком влетело внутрь и рухнуло на пол у дальней стенки. Все трое чужаков лежали в неудобных позах без движения. Я открыл грузовой отсек и вытряхнул странные брикеты из трёх вакуумных пакетов прямо на пол. Но, когда начал поднимать женщину за плечи, чтобы упаковать, та застонала. Ну, слава Виту, единому и всеблагому, жива. Я с облегчением сложил вакуумные пакеты и сунул их в карман. Хорошо бы и мужчины оказались живы. А то ведь они все такие тяжёлые...


***

— Это бесполезно! — чужак в сердцах пнул несчастную машину. — Все забито этой чертовой пылью. Даже если нам удастся из трёх машин собрать одну, завести я её все равно не смогу.

— Хочешь сказать, что все действительно так безнадёжно? — с тревогой спросила его женщина.

— Будь у меня литров пятьдесят воды, я бы попробовал промыть воздухопровод. А с клапанами я вообще не знаю, что делать. Запасные тоже все забиты.

— Попробуй их тоже промыть.

— Я бы попробовал, только лишней воды у нас всё равно нет.

— А пятьдесят литров бензина тебя не устроят? — с усмешкой спросила женщина. — Если уж ты собрался из трёх машин делать одну, то у нас есть море лишнего бензина.

Оставив мужчин возиться с техникой, она подошла ко мне и села напротив. Звёздная пыль блестела на её распущенных волосах. Если бы не эти волосы, она была бы нёмного похожа на мою маму. И голос у неё такой же ласковый.

— Скажи мне, пожалуйста, — попросила она, — и часто у вас так бывает?

— Как? — не понял я. Холодно становится, вскоре после заката. А если она про пляску Шарава…

— Ну, этот ваш ветер. Как ты его назвал?

— Шарав. Нет, не часто. Сто раз в год. Иногда больше.

— То есть, получается — раз в неделю, — задумчиво проговорила она. — То есть нам ещё повезло, что все это не случилось раньше.

— Раньше мы были слишком близко от оазиса.

— Ага. Значит, если мужики тут провозятся ещё пару дней, то нам по дороге к Витару предстоит пережить ещё один шарав? — я кивнул. — Да уж! Вот без чего я бы с удовольствием обошлась. Мне и одного вполне хватило. Незабываемое впечатление.

— А вы его видели? — с надеждой спросил я.

— Какое там?! — отмахнулась женщина. — Песок стеной. Ничего не видно. А потом и вовсе стало не до того. Я с трудом понимаю, как шею не свернула. А как же ты выжил в этой катавасии?

— Меня укрыл хардон, — ответил я.

— И как же тебя вместе с твоим хардоном не унесло? Нас вон как вместе с машиной кувыркало.

— Он спрятался, — старейший часто повторял, что многословие не пристало мальчику, особенно в разговоре с чужими.

— Какой умный зверь! — уважительно сказала женщина. — Хотя да. Они же эндемики. Конвергенция, адаптация к среде обитания и всё такое. Кстати, как тебя зовут? А то уже целую неделю путешествуем вместе, а так до сих пор и не познакомились.

— Эрк, — коротко представился я. Полное мое имя ей знать не к чему. Всё равно чужаку его не выговорить.

— Очень приятно. Я — Торис, а эти два чумазых механика, — она кивнула в сторону машины, — Викар и Бранд. А скажи мне, Эрк, где можно достать ещё трёх или даже четырёх хардонов? Для нас.

— Их нигде нельзя достать. У каждого человека свой хардон. У каждого хардона свой человек.

— Это тоже сура?

Вот, далось им это слово. Сами не понимают, о чем говорят.

— Это не сура. Это закон природы. Как то, что у вас две руки, две ноги, одна голова…

— Ясно. А у тебя хардон, — улыбнулась Торис. — Но ведь он может везти не только тебя. Мы видели караваны…

— Мой хардон ещё молодой. Он не сможет везти четверых.

— А как его зовут?

— У хардонов не бывает имён. Это мой хардон. И все знают, что это хардон Эрка.

— Занятно. Так ты говоришь, что вчетвером нам на нём не уехать. А если пешком? Сколько времени мы будем ещё добираться до Витара?

— Долго, — точнее я не мог ответить. Никто никогда не ходит по пустыне пешком. — Лучше подождать караван. Он будет тут через три дня. Если ваши «чумазые механики», — я тоже кивнул в сторону машины, — не починят её раньше.

— Какой ты шустрый, — рассмеялась женщина. — А открой мне секрет, что такого особенного есть в вашем Витаре. Зачем вы каждую неделю гоняете туда караваны через эту жуткую пустыню?

— Там живут люди, — пожал я плечами. — Им нужно есть и пить.

«Там рождаются хардоны, и они нужны людям», — мог бы добавить я, но промолчал. Потому что это все знают. И об этом не говорят. Это восьмая сура.


***

Говорят, что мы тоже потомки чужаков. Недаром они так похожи на нас. Если бы не их светлая кожа, то даже трудно отличить. Не знаю. Лично мои родители, деды, прадеды и ещё двенадцать поколений предков, чьи имена мать пела мне на ночь вместо колыбельной, все они родились на Дастане. Поэтому я так хорошо ориентируюсь в пустыне и так чутко слышу её голос.

Шаги мягких лап бабыра совершенно не слышны для того, кто не привык прислушиваться к ночному ветру, шороху песка под гибким телом гюрбея и шёпоту хардоньей колючки, присыпанной звёздной пылью. К едущему на хардоне бабыр не посмел бы приблизиться, но спящего он с удовольствием утащит в свою нору на радость голодным бабырятам. Тем более, если спящих трое. И спят они возле помятой машины, от которой пахнет горячим металлом, разлитым бензином, но никак не опасностью. Мой хардон беспокойно завозился, но подниматься не стал, видя, что хозяину, то есть мне, опасность не грозит. Однако его беспокойный хозяин вдруг вскочил на ноги и, вынимая из-за пазухи арбалет, скользнул навстречу хищнику. Бедному зверю не оставалось ничего другого, как последовать за мной. Притаившись в жидкой тени хардоньей колючки, я терпеливо ждал, когда хищник подойдет на расстояние выстрела. Лучше всего было бы снять его прямо в воздухе. Высокий прыжок бабыра на мгновение открывает его незащищенное брюхо. Тогда бы я убил его сам, без помощи хардона. Высокий класс и повод для заслуженной гордости. Но хищник по инерции все равно рухнет на выбранную жертву, если она окажется недостаточно расторопной.

«Только не Торис! Только не Торис!» — твердил я про себя, гипнотизируя коварного хищника.

Тот подкрался почти вплотную к машине, недоверчиво её обнюхал. Затем обогнул по большой дуге и… прыгнул.

— Беги! — крикнул я, одновременно спуская курок.

Чужаки испуганно вскинулись, а бабыр мешком рухнул на песок, колотя лапами в предсмертной агонии. Я же несся к ним со всех ног, продолжая повторять, как молитву: «Только не Торис! Только не Торис!». Белолицая женщина со звёздной пылью в волосах и материнской лаской в уголках глаз не достойна смерти от когтей пустынного хищника. Но как бы быстро я ни бежал, хардон неумолимо обогнал меня в погоне за своим извечным врагом. Если тот, на кого рухнуло тело бабыра, ещё был жив, то после атаки хардона он точно лишится этого свойства.

Но Вит, единый и всеблагой, услышал мои молитвы. Торис растерянно стояла в стороне, а один из мужчин склонился над другим в тщетной попытке нащупать пульс. Хотя какой там пульс! Голова у чужака стала совершенно плоской, будто нарисованной. А из распоротого живота на песок вывалились окровавленные внутренности.

— Вот, возьмите, — я подал мужчине один из вакуумных пакетов. — Старейший сказал, что это единственный способ привезти вашего товарища обратно.

Тот взял пакет и рассеянно покрутил его в руках. А я вынул из-за голенища нож и отправился свежевать бабыра. У него очень толстая шкура и вкусное мясо.

***

Караван догнал нас на исходе третьего дня. Викару так и не удалось починить машину. Он сам говорил, что никогда не был таким хорошим механиком, как Бранд.

— Моя специальность — ксеногеология, — уверял он, сооружая что-то наподобие тележки.

— А какая у вас специальность? — осторожно спросил я Торис, замершую, как изваяние.

Женщина не отрываясь смотрела на труп, уже упакованный в вакуумный пакет. Собственно, она же сама его и упаковала.

— Я? — очнулась она. — Я врач, ксенобиолог и биофизик заодно. В первую очередь биофизик. И по глупости считала, что медицина — это таблетки и инъекции. А чаще всего — подключение медицинского модуля к скафандру. А оказывается, это ещё и смерть, которой ты не в силах помешать.

— Никто не может помешать смерти, — рассудительно заявил я. — Она приходит без приглашения и забирает свою добычу, даже если все племя будет денно и нощно молить Вита, единого и всеблагого. Так говорит старейший.

— Умный у вас старейший, — грустно улыбнулась Торис, потрепав меня по голове. Совсем, как мама.

Когда караван наконец нас догнал, я шёл рядом с ней. Хардон вез тележку с трупом чужака, каким-то оборудованием, извлеченным из одной из машин, и вяленым мясом бабыра. А Викар тащился позади, взгромоздив на плечо канистру с водой. Я говорил ему, что не надо брать с собой воду — хардон всегда её найдет, как бы глубоко она ни пряталась. Но мужчина оказался упрямым. Совершенно выбился из сил, но канистру не бросал. Впрочем, мы могли бы подождать караван, не двигаясь с места. Но чужакам было невмоготу оставаться там, где погиб их товарищ. Поэтому я отдал Торис свой халат, сам кое-как завернулся в одеяло, вынутое из машины, и мы отправились в путь пешком.


***

Как я уже сказал, караван догнал нас на исходе третьего дня. Вместе мы пережили ещё одну пляску огненного демона. И наконец благополучно добрались до Витара.

Спросите, что такое Витар? Это гора, изрытая бесконечными коридорами. Старейший говорит, что коридоры эти прорыли хардоны, когда на этой планете ещё не было людей. Они издавна откладывали яйца в самом сердце Витара. Вернее, они откладывают яйца там, где их застанет Хыдырлез — день приплода. И не все они успевают добраться сюда. Однако детёныши вылупляются только из тех яиц, что пролежали в сердце Витара не менее трёх месяцев. Поэтому люди собирают яйца хардонов и привозят их сюда. Чтобы вместить все яйца, наши предки расширили центральную пещеру. И теперь там инкубатор. За ним присматривают ахуны — жрецы, которым Вит, единый и всеблагой, даровал знания, недоступные всем иным. Только ахун может войти в инкубатор и выйти из него живым. Только ахун знает, куда поместить яйцо хардона, чтобы из него вылупился детеныш. И только из рук ахуна детеныш примет манну, дающую ему силы и долголетие.

Двадцать восемь ахунов живут в Витаре. Священное число. Кельи их расположены под землёй, у входов в коридоры. Никто не может войти в Витар без их ведома. Поэтому чужаки прежде всего отправились к старшему ахуну и сидели у него несколько часов кряду, пока не получили разрешение на какие-то свои исследования. Я мало что понял, но Викар все время повторял, что результаты этих исследований могут принести Дастану процветание, о котором никто не смеет даже мечтать. Наконец ахун сдался, и чужие расположились во внутренних пещерах со своим оборудованием, возвращаясь на подворье, предназначенное для приезжих, только на утреннюю и вечернюю трапезу.

На третий день я начал серьёзно волноваться. Если мы не тронемся в обратный путь назавтра к вечеру, то вряд ли успеем обратно до конца месяца. А Викар, казалось, никуда не спешит. И ему нет никакого дела до благополучия моего родного оазиса.

— Пора в путь! — теребил я Торис. — Обратная дорога тяжела и полна опасностей.

Она-то должна понять меня. Но женщина только улыбнулась и ласково потрепала меня по голове.

— Куда ты так спешишь? Тут так…— она помолчала, подбирая подходящеё слово, — спокойно. Я чувствую себя умиротворённой, что ли.

Ой, кажется, Торис захворала священной болезнью ихаб. Совсем не удивительно при том, как много времени они с Викаром проводят во внутренних пещерах. Тем более нужно поскорей уезжать, пока болезнь ещё не зашла слишком далеко. Поэтому я тут же рассказал ей все, о чем предупреждал меня старейший, сгустив краски и преувеличив трудности обратного пути.

— Не беспокойся! — ответила она. — Мы поддерживаем ежедневную связь с кораблем. Вот если связь оборвется, тогда наш капитан устроит вашим вождям весёлую жизнь. Но об орбитальной бомбардировке речи не было.

Не скажу, что её слова меня окончательно убедили в добросердечии чужаков, но я согласился ждать — при условии, что мне покажут, как можно поддерживать связь на таком расстоянии. У нас это под силу только старейшим.


***

— Человек не может входить в инкубатор, — в третий раз объяснял я Викару. — Это двадцать шестая сура.

— Суровые у вас, однако, суры, — засмеялся тот. — Да ладно, ладно, не нужен мне ваш инкубатор. Мне просто любопытно. Скажи-ка лучше, кого вы там выводите.

— Хардонов. Мы их не выводим. Они сами вылупляются, и выходят тоже сами. Мешать им нельзя. Это двадцать седьмая сура.

Как же, так я и поверил этому чужаку! Говорит, что ему не нужен наш инкубатор, а сам уже облазал все подземные пещеры Витара. И с каждым днём все ближе и ближе подбирается к центральной пещере, к инкубатору. Я с него глаз не спускал, хоть он меня и не видел. В инкубаторе сейчас пусто — караван с хардоньими яйцами придет не раньше чем через месяц. Но всё равно никто не может заходить туда. Только ахун, облаченный в специальный гайтан, пропитанный свинцом.

Но чужак очень уж настойчиво хочет туда попасть. А может быть, пустить его? Вит с ним, единый и всеблагой. Пусть полюбуется на пустую пещеру, освещённую ритуальными светильниками, почти не разгоняющими тьму. Пусть полюбуется хотя бы полчаса. А по дороге обратно умрет в муках от священной болезни ихаб. Только как бы выведать, что он ищет? Может быть, расспросить Торис? Она всегда была приветлива со мной и охотно отвечала на бесконечные вопросы о том, как живут чужаки. Многим её рассказам было трудно поверить, но я верил. Должно быть потому, что их рассказывала Торис.

День шёл за днём, а я все не решался задать ей самый главный вопрос. И напрасно. Потому что ответ на него мне суждено было узнать при весьма печальных обстоятельствах.

Я лежал за большим камнем в тесной пещере, где-то совсем недалеко от инкубатора, и пытался угадать, что же делает Викар в том узком коридоре, куда он отправился уже больше трёх часов назад, нагруженный, как старый хардон. Подойти ближе я боялся — место дальше было открытое. А звуки, доносящиеся из-за угла, больше всего напоминали работу каменотёса. Оставалось только тихо ругаться себе под нос: «Чтоб ты иссох, сын маймуна! Шарав тебя забери!». Неужели чужак решил пробить стену инкубатора? Долгонько же ему придётся провозиться. «Рано или поздно он вернётся на подворье, где останавливаются все приезжие, — думал я. — И тогда я погляжу, что он там затеял». Но планам моим не суждено было сбыться. Потому что в пещере внезапно появилась Торис. Она явно шла на звук. Не смотрела под ноги, не оглядывалась по сторонам. Переступила через мою неловко вытянутую ногу, даже не заметив. Что она делала в том узком коридоре и о чем говорила с Викаром, я не знаю. Но шум внезапно прекратился, а ещё через пару минут чужаки появились из-за поворота. Мужчина был облачен в серебристые одежды, чем-то напоминающие ритуальный гайтан ахунов. Голову его покрывала прозрачная гутра. Голос из-под нее слышался глухо, но разборчиво.

— Да брось, ты, — увещевал Викар женщину. — Кто ж этим дикарям велел устраивать свой инкубатор на богатейшем месторождении тория? За пять лет, что я прочесывал пояс астероидов в системе Квасира, нам не попалось и миллиардной доли этого богатства. Пусть перенесут его куда-нибудь в другое место. Хотя бы на эту их священную гору Ох. Кнуд, прежде чем исчезнуть, успел передать, что там, кроме карбонатов, ничего интересного. Да и те в количествах, не пригодных для промышленной разработки. Или уж если яйцам их ящериц так нужно тепло, то пусть отправляются в долину гейзеров. Там, где это их знаменитое лавовое озеро Урек.

— Ты уже сообщил на корабль?

— Что я, дурак? А если мои прогнозы не подтвердятся? Вдруг это случайная флуктуация плотности величиной с горошину. Да и в любом случае, если я сейчас изложу кэпу свои предположения, то это он доложит на базу и окажется триумфатором.

— А если они не согласятся? Все-таки священное место. Дикари с трудом отказываются от своих традиций.

— Ну, тогда у Вальгаллской федерации хватит сил, чтобы вышвырнуть их с этой паршивой планетки.

— Нет, так нельзя, — Торис в упор смотрела на Викара. — Нужно сообщить на корабль. Пусть кэп договорится с местными властями. Они наверняка поймут и пойдут навстречу. В конце концов, федерация заплатит компенсацию этим бедным кочевникам.

— Да брось ты! — снова повторил Викар. Он стоял ко мне спиной, поэтому его лица я не видел, но тон был самый паскудный. — Пусть начальство потом договаривается между собой, а я хочу посмотреть, что это за инкубатор такой. И действительно ли там так много тория, как показывают расчеты.

— Но там же радиация!

— Ничего. Я ненадолго. Тем более, что легкий скафандр ослабляет радиацию втрое.

— Все равно, это не честно! Не честно по отношению к аборигенам. По отношению к Эрку, в конце концов!

— Дался тебе этот сопляк. Да и поздно уже спорить, — мужчина демонстративно посмотрел на часы, — взрыв произойдет ровно через 15 секунд. Отойди, если не хочешь, чтобы тебя побило осколками.

— Что? Ты уже установил взрыватель? — вместо того, чтобы спрятаться за выступ, Торис стремглав бросилась в тот узкий коридор, из которого несколькими минутами раньше вышли эти двое. — Где этот твой чертов заряд?

— Ты что, с ума сошла? — Викар бросился следом.

Я услышал сдавленные крики, звуки борьбы, выскочил из своего укрытия, но не успел добежать даже до угла, как меня сбил с ног Викар. Не теряя времени, он рухнул прямо на меня, закрыв голову руками. В следующее мгновение из-за поворота раздался взрыв.

— Сентиментальная дура! — сквозь зубы прошипел он. — А ты что тут делаешь?

Мужчина поднялся на ноги и только тут заметил меня. Я был растерян, оглушен, поэтому счел за лучшее прикинуться мёртвым. Задержал дыхание и смирил биение сердца так, как будто на меня пикировал аритон. В этом случае лучше всего прикинуться мёртвым. Аритоны не едят падали.

— Что, ещё один покойничек? — Викар пнул меня носком ботинка, затем наклонился и пощупал пульс на руке. — Тем лучше.

Он повернулся и молча пошёл в конец коридора. Туда, где в стене зиял пролом, а под обломками лежал труп Торис. Женщины со звёздной пылью в волосах и материнской лаской в уголках глаз. Викар перешагнул через неё и полез в пролом. А я поднялся на ноги и, поднатужившись, стронул с места большой камень. Нет, я не стал заваливать пролом. Чужак мог услышать и встревожиться. Я три часа без перерыва заполнял камнями единственный выход из того коридора. А напоследок принес ведро цемента и выплеснул его на неровную кладку. Цемент с шипением всосался в стену, заполняя все трещины и соединяя камни в монолит. Никто никогда не сможет пройти этим путем. А через неделю ахун войдет в инкубатор через настоящие двери и вынесет оттуда трупы чужаков. И у меня останется ещё две недели на обратный путь.


***

— Чужие не могут жить на Дастане, — голос старейшего был глух и невыразителен. — Уже два десятка безумцев пытались покорить наши пустыни и наши моря. Никто не вернулся живым. Солнце Дастана, воздух Дастана, пески Дастана не любят чужаков и не выпускают их из своих объятий.

Я успел вернуться вовремя. Даже немного раньше срока. Дюжина белолицых и светловолосых мужчин в легких скафандрах, с откинутыми гутрами, стояли, опустив головы. Напротив, облокотившись на шелковые подушки, в окружении своих советников сидел старейший. А между ними лежали три трупа, упакованные в вакуумные пакеты.

«Живыми или мёртвыми. Живыми или мёртвыми, — повторял я про себя. — У чужаков не должно быть к нам никаких претензий. Пусть они считают нас дикарями, но они не станут открывать огонь по нашему оазису. Никто не узнает о месторождении тория в Витаре. Чужие не могут жить на Дастане. Они оставят нас в покое».

Когда траурная процессия покинула оазис и челнок стартовал, старейший позвал меня к себе.

— Ты хорошо справился с заданием, малыш, — похвалил он. — Вит, единый и всеблагой, доволен тобой. Если хочешь, можешь вернуться к матери. Она должна гордиться таким сыном.

— Спасибо. Я вернусь к матери. Она будет гордиться мною.

С поклоном я покинул дом старейшего и направился к своему хардону.

— Ну что, Торис, — сказал я, — поехали домой.

И умный зверь повернул ко мне морду, услышав свое имя.


Узнать о творчестве автора можно на личной странице Екатерины Шофман.


Чулан для непослушных детей

Сергей Калабухин


— Итак, господа, пора подводить итоги. — Капитан отодвинул опустевшую тарелку, стряхнул с рыжей бороды крошки и достал из кармана форменной куртки «наследственные», как он говорил, трубку и расшитый бисером кисет с табаком. — Компи уже закончил расчёты гиперпрыжков к Солнцу. Через пять часов мы должны покинуть эту планету и вернуться на Землю. Срок нашей миссии истёк. Должен с горечью признать, что впервые наша команда потерпела столь явный и сокрушительный провал. К тому же в этой экспедиции, как вы знаете, мы представляем и заказчика, и исполнителя. Грубо говоря, мы решили наконец поработать не на дядю с толстым кошельком, а на себя и вбухали все накопленные за прошлые рейды денежки в эту проклятую планету! Мы практически разорены, и нам придётся начинать с нуля, причём с подмоченной репутацией. Прежде чем приступить к составлению окончательного отчёта, я хотел бы в последний раз выслушать ваше мнение о причинах случившегося. Кто первый?

Капитан повесил над столом причудливо клубящееся облако ароматного дыма.

— Hет желающих? Юрист?

— Да что там говорить, Капитан? Кто ж знал, что на планете окажутся аборигены? В отчётах «Кон-Тики» об этом нет ни слова. — Юрист, брезгливо морщась, включил вытяжку, и облако над столом стало таять. — По закону мы не можем производить никаких работ на населённых планетах без письменного разрешения местного населения. Причём данное разрешение должно быть получено в течение тридцати стандартных суток, по окончании которых претендент навсегда теряет право на повторную попытку, дабы не отнимать время у других старателей, и должен покинуть планету. Час назад истекли последние законные сутки нашего пребывания здесь. Мы рискнули и проиграли.

— Кончай воду лить! Что ты нам лекции читаешь? — Капитан выпустил ещё одно облако дыма, на этот раз прямо в потное, с косящими более обычного глазами лицо Юриста. — Говори конкретнее: почему за месяц так и не смог заключить с аборигенами ни одного договора, даже самого простейшего?

— Сам не пойму, в чём дело, Капитан. Самое странное: никогда ещё я не чувствовал такого подъёма в работе! Тексты составленных мною договоров и анкет — настоящие шедевры бюрократии, содержащие замаскированные пункты и формулировки, дающие нам все необходимые права на любые разработки. Hо этот чёртов Мао каждый раз приносил их вариант документа, в котором все мои уловки сводились на нет. Hе знаю, сам он делал поправки или их разрабатывал некий бюрократический коллектив, но я не смог перехитрить аборигенов. Хотя, повторюсь, таких высот в крючкотворстве я ещё не достигал.

— Ладно, перестань теребить свои пейсы, а то облысеешь раньше времени, как я. Если б ты больше уделял времени и старания работе, а не завивке этих… А ты что скажешь, Кисточка?

— Как врач я весь месяц пробездельничала: на этой планете не оказалось вирусов и бактерий, опасных для здоровья людей. Такое чувство, что я здесь была в отпуске.

— Видимо, это чувство было не только у тебя. — Капитан с раздражением выбил трубку и начал набивать её вновь, уминая толстым пальцем табак. — Ещё месяц на этом курорте, и вы все догоните меня по массе и фигуре. Продолжай, не тяни время.

— Климат на планете прекрасный, по крайней мере, пока. Что тут будет после нашего отлёта, мне неизвестно. Как биолог я не могла ничего делать по всем известной причине — персональное спасибо Юристу, — хотя как раз именно для биолога здесь непочатый край интереснейшей работы. Земля в начале времён, лишённая динозавров и иных крупных хищников. Рай, покрытый совершенно безопасными джунглями. Скафандры не нужны, аборигены доброжелательны, ископаемые не тронуты, воздух пьянит своей чистотой и ароматами цветов. Жаль терять такую чУдную планету. Да на одном только туризме мы в считанные месяцы покрыли бы все свои затраты. Теперь вся эта красота останется лишь в нашей памяти и на моих полотнах. Никогда мне так легко не работалось. А какие бесподобные пейзажи пишет Мао! Как вернёмся на Землю, я сразу попытаюсь устроить выставку наших картин. Думаю, аукцион по их продаже и доходы от выставки несколько снизят наши убытки.

— Аукцион? — фыркнул Монстр. — Кем ты себя вообразила? Леонарда Hедовинченная. Кто будет пялиться на мазню никому не известной любительницы? Джунгли ей понравились! Родную пальму вспомнила? Бананчик не хочешь пососать?

— Хоть ты и занимаешься исключительно боевыми системами корабля и накачкой собственных мышц, Монстр, думаю, даже такой белозадый хам и урод с мускулами вместо мозгов в голове сможет оценить то, что я сейчас вам покажу.

Кисточка положила на стол свой кейс-палитру и коснулась сенсора выключателя. Радугой заиграла активированная палитра, а над кейсом появился пустой голохолст.

— Смотрите, — Кисточка включила режим слайд-шоу. — Это пейзажи Мао. Впечатляет? Лично я никогда не видела ничего подобного. А при соответствующей рекламной кампании зрители и покупатели будут просто драться за обладание любым из этих полотен.

— Но мы же не можем продавать чужие картины, Кисточка. А я уверен, что не смогу заключить с Мао ни одного контракта. Я сдался.

— Эх ты, Юрист! Я сама всё сделала. Мне не нужно было хитрить и заниматься крючкотворством. Мы с Мао просто произвели обмен: он мне подарил свои картины, я ему — свои. Вот и всё. Я не собиралась их продавать, но раз ситуация требует…

— Да, уела ты меня! Что ж, как только вернёмся, я займусь вернисажем и аукционом картин Мао.

— И моих тоже, Юрист!

— Каких твоих? А как же обмен?

— Но я же писала каждый день – за неимением других занятий. А Мао лишь изредка составлял мне компанию. Обмен мы произвели полюбовно. Я взяла почти все его картины, он выбрал несколько моих. Так что можете полюбоваться и на мои работы.

— Это твои картины?

— Да.

— Невероятно! Кисточка, снимаю шляпу и беру назад свои слова насчёт мазни любительницы. Когда ты научилась так малевать?

— Сама поражаюсь, Монстрик. Стоп, а это что?

Кисточка остановила слайд-шоу и вернула на голохолст предыдущий пейзаж.

— А-а-а, это один из моих первых опытов здесь. Жуть какая! И как он сохранился? Я была уверена, что стёрла его. Впрочем…

Она взяла кисть и поочерёдно «макая» её в разные «краски» палитры быстро сделала несколько исправлений на голохолсте.

— Вот так будет получше, хоть и всё равно не фонтан. Эту работу мы выставлять, конечно, не будем.

— Ладно, с тобой, Кисточка, всё ясно. Сворачивай свою мастерскую. Твоя очередь, Монстр. Что скажешь?

— Ничего, Капитан. Лучше покажу. Компи, вариант номер один.

Все надели нейрошлемы и очутились в додзё. Монстр вышел на середину, где его уже ждал сенсей, остальные сели с краю. Противники обменялись ритуальными поклонами, и бой начался. Каскад ударов и блоков был настолько стремителен, что затаившие дыхание зрители многих из них просто не успевали увидеть. На пятой секунде боя сенсей лежал перед Монстром, жутко булькая в наступившей тишине фонтаном крови из вырванной гортани, его левая рука была согнута под неестественным углом, а правая штанина прорвана торчащим осколком кости. Монстр поклонился поверженному сенсею, потом застывшим в ужасе зрителям и сказал: «Компи, конец сеанса».

Сняв нейрошлемы, все молча уставились на Монстра.

— Как видите, я тоже не терял времени зря и кое-чему научился. Когда мы приземлились на этой планете, никто из нас даже не пытался драться против «сенсея» в варианте номер один. Лично я, например, мог на равных биться с «сенсеем» лишь в седьмом варианте, да и то с переменным успехом. Однажды Мао — да, да, опять этот Мао! — поинтересовался, что это за странные телодвижения я делаю каждое утро на поляне у ручья. Я привёл его в виртуальное додзё и познакомил с «сенсеем». Последние пару недель мы с Мао по утрам тренировались уже вместе, причём спарринги были в полный контакт. «Сенсей» был прочно забыт. Сегодня Мао почему-то не пришёл, и я вызвал седьмой вариант с «сенсеем». Потом шестой, потом третий и, наконец, первый. Результат вы видели сами.

— Я начинаю жалеть, что по правилам безопасности избегал личного контакта с Мао и торчал в корабле на орбите, пока вы «повышали квалификацию» в наземном лагере. Глядишь, сейчас был бы суперкапитаном. Общаясь с Мао, каждый из вас достиг, можно сказать, совершенства в какой-либо области. Кисточка гениально пишет картины, Монстр стал первоклассным бойцом, Юрист утверждает, что достиг небывалых вершин в крючкотворстве, хотя так и не смог обойти в этом деле Мао. А ведь вы общались, причём довольно кратковременно, лишь с одним из аборигенов, который сам утверждал, что является далеко не лучшим их представителем. Он и пришёл-то к вам из джунглей, потому что другим просто не до нас: у них есть более важные дела! Интересно какие? Я облетел планету и не заметил никаких признаков цивилизации: ни городов, ни полей с посевами, никаких дорог, карьеров, радиосигналов, огней, дымов. Ничего!

— Забудь о полезных ископаемых, Капитан. По возвращении домой загоним контейнер с геологоразведочным оборудованием первому желающему старателю. Лучшее сокровище на этой планете — её жители. Все писатели, художники, артисты — короче, вся творческая богема будет просто рваться сюда, заплатит любые деньги за хотя бы краткое общение с туземцами.

— А наука, Кисточка? Не забывай об учёных. Я уж молчу о военных и политиках. И мы упустили шанс застолбить такую золотую жилу! Эх, Юрист! Думай. Мао тебе не обойти, но земных-то крючкотворов ты можешь, должен скрутить. Ищи лазейки.

— Не дави, Монстр, до Земли полгода лёту, пока вы будете спать в своих ванночках, я что-нибудь придумаю. В конце концов, раз одной и той же фирме нельзя дважды пытаться застолбить одну и ту же планету, мы можем организовать десяток, сотню, сколько потребуется фирм.

— А конкуренты? После выставки Кисточки, боёв Монстра — ты ведь наверняка полезешь на ринг за чемпионским поясом, не удержишься — и нашего отчёта сюда будут ломиться все, кто… Нет, сюда просто перекроют доступ вояки и политики.

— Что ж, Капитан, в таком случае, сразу после стандартного отрицательного отчёта мы должны решить эту проблему. Я, конечно, как ты выразился, полезу на ринг. И не только за поясом чемпиона. Нам нужны деньги. Я смогу их заработать на ринге. А выставка Кисточки подождёт. Пока Юрист не разродится. Согласны?

— Я согласна. Что скажешь, Юрист?

— Других вариантов пока нет. Планету мы застолбить не можем. А вот пробить монополию на любые пассажирско-транспортные перевозки сюда вполне реально. При наличии денег на взятки, конечно, — для ускорения бюрократических процедур и сохранение тайны. Подобная монополия, как вы понимаете, практически решает всё. Даже если кто-нибудь ухитрится застолбить планету, в чём я лично сильно сомневаюсь, без нас её эксплуатация будет невозможна. Я, конечно, не рассматриваю правительственных чиновников и военных — эти просто могут стереть нас в порошок, если понадобится. Но пока они поймут, в чём здесь дело, мы, надеюсь, уже успеем в достаточной мере набить свои защёчные мешки.


— Ну что ж, Малыш, срок твоего очищающего уединения закончился. Надеюсь, пара циклов на этой планете, в одиночестве, без игрушек и общения с друзьями, кое-чему тебя научили? Больше не будешь отлынивать от уроков и нарушать дисциплину?

— Не буду. Забери меня скорее домой, я хочу рассказать друзьям о своих здешних приключениях.

— Потом расскажешь. Мама уже накрыла стол, обед стынет. Ты готов к телепортации?

— Давно. И… Пап, можно выходные я проведу с друзьями на этой планете? Здесь такие интересные игрушки!

— Посмотрим на твоё поведение, Мао. Что?!!!


Узнать о творчестве автора можно на личной странице Сергея Калабухина.


По дороге в Древелег

Сергей Катуков


Если с вечера заночевать на окраине Колоброди и спозаранку снова отправиться в путь вместе с солнцем, как раз на запад, то утром следующего дня неминуемо прибудешь в Древелег.

Колобродь — старинное обжитое место возле Пьяных Болот.


Деревянный, расхлябистый, разбросанный по островкам между оврагами городок. Местность тут такая овражистая, что мостов переброшено больше, чем серебряных браслетов с впаянными изумрудными камушками на запястьях и лодыжках всех истмийских красавиц.

Город стоит на высоком холмище, изъеденном буераками, промоинами и рытвинами, и по самому краю, вихляя, обегает его под высокими берегами древняя река Извилиста.

И в правду, такое число петель, которое вьёт она, пока прибредёт до Колоброди, сочтёт по памяти разве только дед Батяй, что из Ткацкой слободы. А петель за свою жизнь набросал он немало.

И вот утром, когда солнце обмочило своё багряное отражение в старинной реке, вступил Ярослав как раз в город. Встретили его звоны кузниц, где ремесленники разминали и тугие железные свои мускулы, нагнетая жары мехами, и тугоплавкие металлы, чтобы ковать мечи, кольчуги, и лемехи, и украшения.

Кому, как не ему, горному жителю, знать о кузнечном труде, которым живёт и процветает край его родной Салинской долины. Поэтому шёл он мимо пышущих жаром мастерских — широкоплечий, высокий, черноволосый, с антрацитовыми поблескиваниями в глазах, с горской носовой горбинкой, — улыбаясь широкой, как ладья, улыбкой, прячущейся концами в усах и плывущей высоко над подбородком. Звоны-перезвоны из одного да в другой край по всей Кузнечной слободке ложились ему в уши мягкой, радостной музыкой и, поколебавшись, тихо, но тяжеловато отражались в золотом кольце в левой мочке.

Чтобы найти мастерскую деда Батяя, надо перейти город поперёк, по улицам, проулкам, переулицам, поднявшись прямо на Серединную площадь, которая, как темечко, возвышается над всей городской окрестностью и блестит тёмным гранитным брусчатым камнем, выложенным извилисто узорной мозаикой, но так ровно-плоско, что пусти по нему яичко — покатится невредимо, не наткнётся ни на один камешек, пока не свернёт само в какую-нибудь подворотню. А там уж его…


И дальше идёт Ярослав через город, прямиком к деду, к которому у него дело. Вот же дед обрадуется новому заказу! Да такому щедрому и необычному, что всем его соседским мастерам прямо хоть бросай всё шитьё-витьё-тканье да беги топиться от зависти! Но пока горный житель идет через торговые ряды, где иной скаредный купец придирчиво осматривает прохожих; пока любуется на каменных мастеровчан, вытёсывающих новую гигантскую башку, которую положат межевой вехой на границе Солёной и Гранитной земель; пока слушает невидимые разводы соснового запаха, околдовавшего Плотницкий квартал, — дед Батяй ещё лежит, почёсываясь, позёвывая, подумывая, вставать ли уже или помечтать о дорогих ситцах, кашемирах, кардинальском бархате, которые ему везут через далёкую Изамирскую пустыню договорённые хитрые трапезундские торгаши, выбившие из него задаток в треть цены.

«Нет, до Древелега возьмусь выйти только завтра. Переночую у деда. Поговорим, помечтаем, попьём живого медку с пасеки… Как там, интересно, Осинь поживает? А Доборынь? А худо-толстый Путяй? А Далег? А лошадки, мал мала меньше? Да чем меньше, тем крепче… Дааа, лошадки у деда чудные, — сладко подзадумался Ярослав, вспомнив и «живой медок», и карликовых лошадок, которых сторговали деду дарданские барышники за великолепных бархотных скакунов. И ведь как хвастал же, что почти задаром выторговал. Ан проходит год-другой — лошадки не растут, хотя масть точь-в-точь бархотного быстро-пегого завода. — Вот тебе и дарданские мужички, обскакали деда, нахабарились!»

Но лошадки с норовом, с искрой, превесёлые: домчат если уж не мигом, то потешат любого седока.


У Ярослава за спиной котомка с подарками деду, Осиню, Далегу, остальным домочадцам, с десятком мундштуков для лошадок, выкованных Сизынем, непревзойдённым кузнецом, а на самом дне спрятан драгоценный, секретный вес — это уже только деду с глазу на глаз. По важному делу.


Пересёк Ярослав и Плотницкий квартал, и Мукомольный городок, и Перинные ряды, и навершную Серединную площадь, и Ярмарочный посёлок — вот и Ткацкая слобода, и Батяев домище с мастерскими на первом этаже — из широких проёмов, по средину ушед в землю, уже слышны и крики, и стук-перестук станков; с жилой частью на втором уровне, где оклады вокруг окон, как разноцветные и разноформенные леденцы, забавляют глаз, с обширной покатой крышей, где вместо конька в разные стороны смотрят две деревянные конские морды — несбывшиеся бархотные скакуны.


«Тут бы и деду появиться», — думает путешественник.

А вместо него видит рыжего тонкого мальчишку, расконопаченного по всему лицу, растрёпанного от волос до запылённой рваной бахромы на штанах.

— Здорово, дяденька! — кричит он с вершины высоко сплетенного забора и, полузгивая семечку, небрежно зыркает на него. — Тебе чего надо?

— Я к деду Батяю. Слыхал, что он дока пошить всякую вещь, а мне тут соткать надо кое-чего. — А сам думает: «Ну, только спустись, я тебе такого «дяденьку» покажу…». — Спустись-ка на минуточку, у меня тут подарок. Не узнал, что ли?

— Не, иди, дядь Ярослав, сам, узнал. Мне сегодня неохота. А подарок здесь оставь, я потом посмотрю.

— Ну-ну, это я посмотрю, как ты вечером попляшешь.

— До вечера далековато. — И смеётся, рыжий нахалец, только с рубахи сыплется отлузганная шелуха.


А вот и дед, поднимается из мастерских, услышав разговор.

В былые времена подряжалось на Батяя работать до ста человек.

Торговля была что надо! И в Лебедень, и в Тьмумуровьедь, и за Истмийские горы летели батяевские кружева, и весь путь от Изамира был устлан крепко шитыми скатертями его мануфактуры, и всё Трапезундское побережье обряжалось в изящные камзолы, курточки, платья, туники, сработанные у него. «А как есть у вас батяевские штанцы? А безрукавки? А панталоны, жилеты, расписанные красной ниткой? А доставили ли, как мы заказывали, рукавцы и кальсоны нежные, ночные? А свадебные полупрозрачные шлейфы, плотные огнеупорные фартуки и всякое другое?» — торопливо спрашивали перекупщики на рынках.


— Ну, это когда было? — тянет сладким хриплым голосом дед, прихлебнув медовухи.

Уже вечер. Ярослав перевидался с дедовыми домочадцами, поздоровкался с работниками, раздарил подарки — да не все пока что, примерил мундштуки на лошадок, пожурил Осиня. Сидят они теперь вдвоём с Батяем, разговаривают о важном деле.


— Дед, опять нужно сходить в Древелег.

— Давненько я там не был… — чинно причмокивая, пьёт разогретый хмельной напиток дед. — Хорошо там, но странно… Как возвращусь оттуда — сам не свой будто. Всё вроде на месте, а как бы не так, как раньше… Как будто что перестановили, переделали в нутре…

— Надо, очень надо сходить… За нами дело не станет. Вот что если тебе дам серебряных и золотых ниток, — и достаёт из котомки клубки, каждый с кулак, — а вот красно-медная нитка, а вот асбестовая ткань, а вот неплавкая фольга, а вот стальная леска для боевых рубашек. И всё в подарок. И ещё заказ тебе поручим. Такой, что… — и, махнув рукой, мол, «да что говорить, смотри сам», вытаскивает с самого дна аккуратно сложенный пергамент. — Нужно, дед, вышить на большом полотне вот эту карту. Работа нужна самая тонкая и изящная. Счёт по ней особый. Вот задаток. — И развернул из тряпочки ноздреватый золотой самородок, по форме словно сросшиеся картофелины.

Дед кивает, допивает медок, берёт одной рукой самородок — тяжёлый! — подхватывает двумя ладонями, взвешивает. Видно, что так доволен Батяй, так доволен, что как ребёнок, раскрасневшись, прыскает:

— Пойдём хоть в Древелег, хоть за Древелег, хоть три раза вокруг Пьяных болот!

Потом рассматривает пергамент.

Это древний документ, вытатуированный в дремучие времена и содержащий всю известную карту мира.

Из него, словно выброшенного из глубины веков на берег нынешних времен, весь горный народ Ярослава и черпал свои представления о том, как должны выглядеть веси, земли поднебесные, страны подгорные и горные, края лесные и речные, широко разбросанные по всему миру.

В верхнем правом углу изящно изображался толстый, похожий пропорциями на белый гриб, почти в четверть карты, сказочный город-дерево, вынутый из земли, — с кудряво-затейливыми корнями, толстеньким стволом и верхушкой, украшенной дубовыми листьями и желудями, над которой полуовалом вскакивало название: Древелег.

Еще бежала по карте река Извилиста, а за ней шумел Дикий Лес, и слева от него по кромке падал в гигантских клубах тумана водопад, отмеченный облаками. Но дальше на карте пятнами вспыхивала пустота, разъевшая своим лядащим дыханием много стран, тянущихся к югу. Запад же, лесной, вторгавшийся в Пьяные Трясины — которые искусно обозначались тонкими черточками, стянутыми к центрам наподобие свернувшихся гусениц, — тонул в их зыбких застывших круговоротах, за которыми уже твердым обетованным берегом начинались земли древа-города.

— Добро! — говорит дед. — Когда отправляемся?

— Как допьём, — кивает Ярослав на дубовый жбан.

— Ага, значит, с утра, — и поглаживает разноцветные клубки, уродливый самородок, асбестовый рулон.


Что за Древелег? Что за дивный древо-град такой? И что за нужда такая поторопила Ярослава из его родных краёв?

И пока наши герои, числом три: Ярослав, дед Батяй, внук его Осинь — едут, дремля, под доутренними небесами в телеге, запряжённой пятёркой крепких лошадок, пора порассказать кое-что о Древелеге.

Так, бывало, глаголал о нём Батяй, окружённый местным народцем в городском кабаке «На седьмом холме»:

— А ведь город-то нерукотворный, не самодельный никем, ничем не устроенный, но вызревший сам по себе из дубового семени. Как из яйца — заложён в землю, взогрет солнцем, вспоён звёздной капелью, лунными приливами, туманным…

— Эээ, дед, — шумел народ, — ты, видать, уже залил в себя столько медовухи, что ползёт через край. Лей-лей, да не заливай!

Знамо дело: народные сказки и преувеличения, но город и в самом деле стоял неохватным взгляду, необъезжаемым конным ездоком за семь дней гигантским деревом-дубом. Ведь такие обычно называют Дубенями. Но этот был во всей вселенной всем дубам Дубень!

Вход в него начинался в средине, разваленной в ровной широкой лестнице, далее — ото всех сторон вздымались бесчисленные ветви. И каждая — как улица, а коль не улица, так подобие деревянной мостовой, тротуарчику или уютному переулку, переходящему в круглый туннель, углубляющийся в ствол. Некоторые ветви становились отдельными зданиями, поворачивающими вертикально вверх и взмывая башенками, словно праздничные фейерверки. Несколько же плосковатых широких ветвей, параллельно друг другу, словно планетарные кольца, по медленному, некрутому серпантину обвивались по всей длине ствола, создавая круговые балюстрады, по которым можно было пройтись от самых нижних ярусов к верхним. Ярусы различались каждый своим видом окон: и широкими, как витрины, и шестигранными, будто соты, и треугольными, и проваливающимися во внутренние галереи, словно в пещеры. Это был город, выросший из одного древесного ствола. В котором поселились все виды городских зданий; снабжённый изнутри входами-выходами, лестницами, водопроводами, пневматическими коммуникациями, площадками и площадями, бульварами, разбегающимися на высоте просторными балконами, жилыми многоэтажными уровнями. Город, головокружительно устремленный вверх к кроне, утопающей, как в облаках, в целом море вечнозеленой листвы. Город-государство, город, словно кит Левиафан, выпрыгнувший в небо, город-Вселенная.

Ярослав вздрогнул, вспомнив во сне, как яркое огромное солнце выбежало ему навстречу, когда он побывал в последний раз на самой верхушке древо-града. Солнце уже поднялось и яровым, неистово багряным рассветным ураганом гнало длинную колесничную тень от телеги. Щель между веками горячо горела, Ярослав отвернулся от солнца и раскрыл глаза. Дед, ласково улыбаясь, покачивался, щурился — то ли спал, то ли нет.

— Скоро будем, — пропел, зевнув. — Скоро у Алмазного моста как раз. Ветра б только не было…

Дорога, игравшая до этого змейкой между холмов, вдруг резко бросилась вправо. Дед, сползши с облучка по ходу движения, взял лошадок под уздцы и повёл их влево с дороги на обочину к высоким росным травам, утопавшим в тумане. Остановились. Туман, курившийся в траве, почти иссякал на песчаной полоске и дальше чуть ниже разлегался густым плотным морем. Старик кинул туда несколько каменьев — они проткнули белое слоистое полотно, оставив примерные очертания своих форм. Громадная бездна затаилась под туманом — разверзшийся древний каменный каньон, словно океан пустоты. Камни, брошенные дедом, загремели где-то там, приблизившись ко дну и прихватив с собой ещё другие, рассеяв внизу стучащее, скальное эхо.

Дед вытащил из телеги мешок, покачивая борты и ещё сонно бурча:

— Шевелитесь вы уже, приехали… — и неожиданно игриво пропел: — Итидрить-кавардыть.

— Чого? — затянул, было, Осинь.

— Итидрить, говорю! Рассёдлывайся давай! Кавардыть! Сейчас будем налаживать мост.

«Налаживать мост» — это то, что дед умел делать не хуже своих живописных и ажурных тканей. «Наладить мост» — это ещё и искусство невидимого. «Ткать воздуси», «класть алмазные поклоны» — вот как это называется. Никому, кроме Батяя, искусство не ведомое, не подвластное и не видимое, потому что измысленное им самим.

Дед берёт мешок плотного чистого кварцевого песка, выхлобучивает его пыльные горсти — по стеклянистым холмикам снуют здесь и там мутные блики, — поддувает на них, сидя над мешком на корточках, кивает, жеманно и довольно делает скобки на углах рта и, раскорячась под тяжестью, несет, кряхтя, мешок к самому краю обрыва.

— Вставайте, вставайте! Самый раз. Ветра нет. Туман ровный, как шёлк.

Осинь бредёт к деду, стоящему у обрыва, потряхивая головой, Ярослав складывает в котомку пустые мешки, немного суетясь.

Итак, вот оно.

— Ну… — Дед, прищурившись, посмотрел блуждающим взглядом в туман. — Оно-тось…

Схватил тонкие горсти песка и, словно верёвки, стал побрасывать их в туман.

Сып-сып. Сып-сып. Губы деда шевелятся, ворожат. Сып. Быстро так замельтешил. Глядь, а песок уже не сыплется, а ткётся в косичку. Дед шире разводит руки — косичка становится ажурной, ещё шире — и уже сеть парит поблёскивающими восьмёрками и петлями. Петляет дед, набрасывает в воздухе на невидимые рычажки песчаные извивы. Сложил петлю — толкнул вперёд, ещё петля, ещё восьмёрка, стянул ромбовидный узел — хорош гуж! — и, приподняв, протолкнул весь невесомый каркас, как по налаженным полозьям. Лыбится дед: мост, искрясь алмазной крошкой между песчаными канатами, ползёт над туманом, поднимаясь и огибая его сверху! Вот он, вот он! Алмазный!

Лезет, колеблясь, шатаясь, как тростниковая лестница, вперёд, аркой, качаясь в такт дедовым мановениям рук. Словно паутина, ткётся, трудко вспархивая петельками и раздуваясь, расширяясь на воздухе большими, длинными овальными ободами.

— Давай, что ли, — обернулся дед к Ярославу, — готовьсь! А ты, — ко внуку, — подсыпай песка через каждый счёт на полтину. Ни позжей, ни раньше, а то ухи оборву!

— Ага.

— Вот и ага! Пошли.


Дед первый взобрался на мост и, переступая по песчаным прутьям, полез, легонько раскачиваясь, но уверенно, помогая иногда руками. За ним — Ярослав, пригибаясь, хватаясь за прутья, пережидая, пока тряска немного поуменьшится, и переводя дух. Осинь считает до полтины и подбрасывает песка, а мост растёт и движет путешественников. Поехали они самодвижущимся Алмазным мостом так, что если сбоку и издали посмотреть, то точно на листе порея два муравейки, разве только без усищ-удилищ на макушке.

Едут, движутся через туман. Душновато. Внизу через молочные течения проглядывает каменная пропасть, по сторонам, если повертеть головой, — хоть весь край виден: леса-леса, холмы, Извилиста редко просветится, Колобродь на пористом разваленном пироге возвышения местами растопорщит спицы колоколен и двускатные спины крыш. Впереди чёрной, подводной зеленью приближается материк Древелега.


Растёт безостановочно мост, трудится дедов наговор, поднимается из тумана махина Города и вдруг врывается в глаза, обдаёт своим ветром, вторгается дыханием своего организма, чутко вслушивающимся в гостей, оглядывает со всех сторон, вспоминает, сканирует, идентифицирует, проверяет и впускает дальше в себя. И только с виду Город оставлен — как будто недавно, свеж ещё памятью о своих хозяевах — внутри он действует, функционирует, как космический корабль, воткнутый в поверхность чужой планеты и мимикрировавший под живую материю. Гигантский механизм воспринимает, запечатлевает, архивирует каждое мгновение планеты. Листья — мельчайшие и чувствительнейшие датчики, пористая кора — химические и физические фибры, настроенные на уловление любого движения, колебания, приходящего извне. Он весь устроен, как губка, чтобы впитывать, воспринимать, вбирать и передавать информацию — постоянно, через листья-передатчики на самой вершине кроны — своим создателям в далёком космосе.

И Город смотрит и чувствует, как осторожно идут люди, как колышутся их волосы, как движутся глаза в орбитах глазниц, как сминаются складки на одеждах, как шевелятся в молчаливом восхищении губы. Как они поднимаются по лестнице внутрь. Включаются миллионы датчиков, видеофиксаторов, снимая многомерную модель огромного, словно пещера, помещения с крошечными людьми внутри. Вот они идут, рассматривая мозаики на стенах (и микрокамеры вонзаются в сетчатки их глаз), бродят по пустым анфиладам городских пространств, тихо разговаривают — и датчики усиливают звуки в миллионы раз, расшифровывают и записывают каждый всплеск звука. Проходят через площадь с фонтанами (и начинает брызгать вода, чтобы вызвать улыбки и смех); заглядывают на балюстраду, где под нажатием ног загораются разноцветные квадраты (чтобы заставить их прыгать и бегать по калейдоскопу цветов); гладят ладонями шершавые памятники — и изгибы папиллярных узоров навсегда уходят в память Города.

Двое заходят в помещение, в котором аккуратными шпалерами сложены бруски металлов. Среди них есть один особенно ценный. Магний. Жители горного края выковывают из него сильно-светло-магниевое оружие Махаон, беспощадно разящее врага вспышкой. Именно за ним пришёл горный житель. Молодой абориген осторожно складывает бруски в мешки — и датчики мгновенно усиливают своё действие: буквально присасываются чувствительными элементами к внешнему виду, шороху, запаху мешковины.

Город пристально следит за каждым их движением: те поднимаются на самую вершину и смотрят, как под уже преодолевшим дневной зенит солнцем простираются просторы планеты. Город создаёт ветер, и тот окутывает людей, ласкает, оборачивает их собой, согревает, обволакивает, шепчет в ухо шорохи, льёт в глаза сладкие сны, усыпляет, обездвиживает. И тут же подхватывает их тела в мягкие широкие ложа. И включается фотонный генератор расщепления. И перебирает каждую частицу, и рассматривает, и оцифровывает, и моментально записывает в анналы памяти.

Город напряжён, Город дышит своими гостями, взбудораженно ликует, разбирает и струит частицы их тел в информационном виде по всем каналам, анализирует, безудержно копируя и распространяя данные по сетевым дискам.

И потом раздаётся ядерная вспышка. Генератор сборки выплёскивает из себя сине-ядовитый поток лучей — и тела снова собираются вместе по атомам. И новы, и жизненны, и движимы. И ни мгновения не прервалось в их сознании: как будто это дискретная секунда прервала существование всей Вселенной, а не только их присутствия.

Герои делают глубокий вдох и уходят снова в свой мир.


Узнать о творчестве автора можно на личной странице Сергея Катукова.